Он понял одно: что вдруг потемнело и стало давить со всех сторон. Он чувствовал себя сейчас странно-удаленным, осталось только тупое грохотанье где-то над головой. Совсем не было света. Он вращался, но не мог управлять собой, словно был шестеренкой, приводимой в движение другими шестеренками какой-то огромной водяной машины.
Он попытался всплыть на поверхность, но коловращение громадной волны тянуло его вниз. Несколько толчков ко дну — но где оно сейчас, это самое дно? Глаза открыты: песчаный круговорот света и полутеней, тени, движущиеся внутри теней. Выдохнуть воздух и подниматься вслед за пузырьками. Но он кувыркался на месте, а пузырьки были просто подхвачены вихрем и исчезли.
Затем изумление чувств: ощущение падения, но не обязательно вниз — быть может, вверх или вбок, или сразу во всех направлениях; следом наступило осознание, что не хватает некоей фундаментальной способности, связывающей организм с гравитацией. Он оттолкнулся от дна рожденным страхом движением, но дна под ногами не было. Молнии дугами пронзали его голову. Он думал о том, как бы сохранить остатки воздуха, чтобы просто всплыть, но воздуха в легких уже не оставалось.
Фрай бился о темноту — взрыв энергии, когда он тянулся на поверхность — и наконец глотнул полный рот воды с песком. Он словно почувствовал вопль собственного организма: что это такое, Чак? Господи, прошу тебя, нет! Затем наступила слабость, и вместе с ней тепло, и тревожная гипотеза, что он на самом деле просто спит и вот-вот проснется, и все будет в порядке, и Хайла принесет ему горячий шоколад и разрешит ему посмотреть немного телевизор. Еще один вдох воды. Он почувствовал, как его руки вытянулись вперед — во мрак — и начали совершать взмахи, похожие на черепашьи, в стремлении вынести голову на воздух.
Потом Хайла схватила его и начал тащить. Она лаяла по-собачьи.
Наконец ее лицо застыло перед ним, но такой он ее не помнил. Длинные, белокурые волосы — ничего общего с мамой. И что она лает? Теперь ее руки у меня под мышками, тянут меня по песку. Лица. Ноги. Рвота, затем вдох, именно в таком порядке. Теплый поток соленой воды из легких, горит в носу, в ушах, во рту, в глазах, всюду. Похожий на волка зверь набрасывается на меня, говоря по-человечьи. Кто-то отгоняет его шлепком. Какие-то черные силуэты. Я в незнакомых руках. Я на спине. Грудь ходит ходуном. Свежий воздух — это хорошо. Жизнь — это хорошо.
Конечно же. Кристобель. Серфингисты. Тупица.
Он стал на четвереньки, судорожно дыша, и начал блевать между вдохами. Тупица лаял, то появляясь, то пропадая из поля зрения с каждым новым омерзительным извержением. Он чувствовал кого-то рядом: босые ноги, джинсы, ниспадающие светлые волосы, рука, похлопывающая его по спине. На расстоянии он увидел еще чьи-то ноги, услышал негромкие, озабоченные голоса:
— Счастливчик, повезло ему, что не отдал концы. Бултыхнулся классически. Это, случайно, не Фрай? Или какой-то турист?
Боже милостивый, подумал он. Уведи меня отсюда.
Кристобель помогла ему подняться и отвела его туда, где песок сходился со скалами. Он опустился на холодный берег, все еще тяжело дыша. Искры по-прежнему носились вокруг головы. Через минуту она возвратилась с его доской — обеими половинками — которые прислонила к валуну. Тупица сидел и изучал его взглядом, пока Кристобель заворачивала его в полотенце.
— Я знала, — сказала она, — я чувствовала, очень.
Он посмотрел на нее, поеживаясь под полотенцем.
— Я видела. Когда ты исчез из виду, я бросилась за тобой. Бластер помогал.
— Спасибо, — сказал он. Его голос был жидкий, как гелий. Он посмотрел, как вдали формируется очередная серия волн и содрогнулся. У него начался новый приступ кашля.
Она стала рядом с ним на колени и подоткнула полотенце вокруг шеи. Ее запах пробивался сквозь его забитый солью нос — аромат женщины и земли, такой твердый, что на нем можно стоять. Морской бриз бросил на его лицо прядь ее золотых волос, когда она наклонилась ближе.
— Ты сможешь дойти до мой квартиры?
Немного погодя он нетвердо стал на ноги, распрямил плечи и глубоко вздохнул, что вызвало новый припадок кашля, заставивший его согнуться пополам. Исторгнув из себя по меньшей мере полгаллона морской воды, он, как мертвец, улыбнулся Кристобель.
— Пошли.
— А что с этим?
Фрай взглянул на свою доску — две аккуратные половинки, прислоненные к камням.
— Напоминание спасательной службе, — сказал он и протянул ей руку.
Бластер показывал им путь. Его красный ошейник в кавалерийском ритме подпрыгивал, удаляясь на восток.