А потом, через несколько месяцев, Бабушка умерла, и год за годом дела шли наперекосяк. Вентворт родился, потом сын Барона исчез, и была та скверная зима, когда Миссис Йорш замерзла в снегу.
Тиффани продолжала мучаться мыслями о фарфоровой пастушке. Поговорить об этом она не могла. Всем или без того хватало дел, или не было дела. Все были на нервах. Сказали бы, что переживать из-за глупой статуэтки… глупо.
Несколько раз она готова была расколотить пастушку вдребезги, но не стала, потому что знала: это заметят.
Теперь-то Тиффани не сделала бы Бабушке такой неправильный подарок, уж конечно. Теперь она повзрослела.
Она вспоминала, что старая леди порой улыбалась какой-то странной улыбкой, когда глядела на статуэтку. Если бы сказала хоть что-нибудь! Но Бабушка Болит любила молчание.
И теперь вот оказалось, что Бабушка водила дружбу с кучей синих человечков, и они ходили по холмам и приглядывали за овцами. Потому, что Бабушка пришлась им по душе. Тиффани сморгнула.
Пожалуй, все это вроде как имело смысл. В память о Бабушке Болит мужчины оставляли пачки табака. И в память о ней Нак Мак Фигглы приглядывали за овцами. Так что все вместе срабатывало, хоть и безо всякого волшебства. Но это отодвигало Бабушку прочь, за черту…
— Вулли Валенок? — сказала Тиффани, стараясь не заплакать и пристально воззрившись на Фиггла, который боролся с хваткой Роба.
— Ммф?
— То, что Роб Всякограб сказал мне — это правда?
— Ммф! — брови Вулли Валенка с бешеной силой задвигались вверх-вниз.
— Мистер Фиггл, можно убрать руку с его рта, пожалуйста, — сказала Тиффани.
Роб отпустил Вулли. На лице Роба была тревога, а на лице Вулли Валенка — настоящий ужас. Вулли стянул с головы свою шапку и держал перед собой, словно щит.
— Это все правда, Вулли Валенок? — спросила Тиффани.
— О вэйли вэйли…
— Просто д… Просто «айе» или «нэй», пожалуйста.
— Айе! Все так! — выпалил Вулли Валенок. — О вэйли вэйли…
— Ясно, благодарю, — сказала Тиффани, шмыгая носом и стараясь сморгнуть слезы. — Все верно. Я понимаю.
Фигглы смотрели на нее с опаской.
— Ты злобиться не станешь на сие? — спросил Роб Всякограб.
— Нет. Это все… хорошо работает.
Она услышала, как от стен пещеры отдалось эхо — сотни маленьких человечков испустили глубокий вздох облегчения.
— Она меня в мурашки не послала! — сказал Вулли Валенок всем окружающим Фигглам, сияя счастливой ухмылкой. — Хэй, парни, я с каргою речи вел, а она и бровь на меня не наcупила! Она мне улыбнулася! — Он повернул сияющее лицо к Тиффани. — А ведаешь, мистрис: коли пачку табачку кверх ногами повернуть, краюшек рыбаковой шляпки да ухо превратятся в леди, на которой вовсе нае… ммф, ммф…
— Эччч, и что энто я опять? Едва тебя не придушил, чисто ненароком, — сказал Роб Всякограб, когда его рука снова зажала рот Вулли.
Тиффани хотела заговорить и остановилась, потому что в ушах у нее как-то странно защекотало.
На потолке несколько летучих мышей проснулись и поспешно вылетели через дымовое отверстие.
Кучка Фигглов с чем-то возилась в дальнем конце пещеры. Они откатили в сторону то, что Тиффани сочла странным круглым камнем, и за ним открылся новый, довольно просторный проход.
Теперь в ушах у Тиффани прямо сосало, как будто из них сейчас потечет сера. Фигглы стали выстраиваться в два ряда живым коридором, который вел к отверстию.
Тиффани осторожно потыкала пальцем жабу.
— Мне стоит знать, что такое «послать в мурашки»? — прошептала она.
— Это значит «превратить в муравья», — ответил жаба.
— О? Я не… совсем то подумала. А что это за звук сейчас, вот этот сверхписк?
— Я жаба. Мы на ухо не сильны. Но вероятно, это из-за него, вон там…
Из дыры за круглым камнем появился и неторопливо зашагал вперед одинокий Фиггл. Теперь, когда глаза Тиффани вполне освоились в полумраке, она видела струящийся из отверстия слабый золотистый свет.
Волосы у этого Фиггла были не рыжие, а белые, для пиктси он был довольно рослым и при том худым, как высохшая веточка. Он держал в руках что-то вроде надутого кожаного бурдюка, ощетинившегося трубками.
— Ну, смею сказать, это зрелище мало кто из людей видел и остался в живых, — проговорил жаба. — Он играет на мышиной волынке!
— У меня от этого зудит в ушах! — сказала Тиффани, стараясь не обращать внимания на два маленьких уха, которые были видны на сделанном из шкурок бурдюке.
— Очень высокий звук, понимаешь? — сказал жаба. — Пиктси слышат звуки по-иному, чем люди. Он, возможно, их поэт-баталист к тому же.