— По твоему слову был нарушен закон, — сказала матушка Болен. — Вспомнишь ты этот день, когда будешь править суд? Однажды придётся вспомнить.
Барон кивнул.
— Вот и ладно, — сказала матушка Болен и опустила палец.
На следующий день барон отплатил матушке Болен золотом. Точнее, золотой фольгой, в которую была завёрнута унция «Весёлого капитана», вонючего и крепкого табака. Матушка курила только это зелье и очень переживала, если бродячие торговцы долго не заходили в деревню и её запасы подходили к концу. Чтобы подкупить матушку Болен, не хватило бы всего золота в мире, но унции «Весёлого капитана» было вполне достаточно, чтобы привлечь её внимание.
С тех пор жить сделалось намного легче. Управляющий стал уступчивей, когда подходил срок выплат, и барон обращался с людьми более вежливо. А однажды поздно вечером, после второй кружки пива, отец Тиффани сказал маме: барон, мол, теперь знает, что бывает, когда у овец кончается терпение, и скоро всё может очень даже измениться. Мать шикнула на него, чтобы не говорил такого — мало ли кто услышит.
А как-то раз отец тихо сказал маме: «Это старый фокус, все пастухи его знают. За своего ягнёнка овца будет сражаться как лев».
Вот как это было сделано. Никакой магии. Но там и тогда это было чудо. И чудо не перестаёт быть чудом, когда узнаёшь, как оно было сотворено.
Нак-мак-Фигли, ожидая ответа, смотрели на Тиффани, лишь изредка бросая хищные взгляды на бутылку особой овечьей притирки. «Я ведь до сих пор даже не нашла дорогу в школу ведьмовства, — подумала Тиффани. — Я не знаю ни одного заклинания, у меня и шляпы-то нет. Всё, что я умею делать лучше других, — это варить сыры и спокойно думать, когда все остальные мечутся и вопят от ужаса. Ах да, ещё у меня есть жаба.
И я не понимаю и половины из того, что говорят эти человечки. Но они знают, кто похитил моего брата.
Почему-то мне кажется, что барон не догадывается, где его искать. Я, правда, тоже не догадываюсь, но, очень может быть, в моей недогадливости больше смысла».
— Я… многое помню о матушке Болен, — сказала она наконец. — Что мне делать?
— Нас послала кельда, — сказал Явор Заядло. — Она чует, Кралька близко. Кельда кумексает, всем кирдыкс скоро. Она и грит — сыскните каргу. Карга бум-бум, что делать.
Сотни глаз с надеждой таращились на Тиффани. Некоторые Фигли носили перья в волосах и ожерелья из кротовых зубов на шее. Очень трудно, глядя в глаза человеку, у которого половина лица тёмно-синего цвета, а за спиной висит меч размером с него самого, признаться, что ты — не ведьма. Страшно разочаровывать таких собеседников.
— И вы поможете мне вернуть моего брата? — спросила Тиффани.
Фигли продолжали таращиться на неё всё с тем же выражением. Она решила попробовать иначе:
— Так вы поможете мне выкрасть моего брата у Королевы?
Сотни маленьких жутких морд расцвели улыбками.
— Ах-ха, от ща ты гришь по-нашенски, — заявил Явор Заядло.
— Э… не совсем, — сказала Тиффани. — Подождите минутку, хорошо? Мне надо собраться в дорогу, — добавила она, старательно притворяясь, будто знает, что делает.
Тиффани выбежала на кухню, схватила мешок, бросила туда бинты и какие-то мази из домашней аптечки, добавила бутылку особой овечьей притирки (отец всегда говорил, что она придаёт ему сил). Подумав, взяла ещё «Болезни овец» и сковородку. То и другое могло пригодиться.
Когда она вернулась в молочню, маленьких человечков нигде не было видно.
Надо объяснить родителям, что случилось, понимала Тиффани. Только ничего не получится. Скажут, «детские фантазии». И вообще, если повезёт, она вернётся с Винвортом даже раньше, чем её хватятся. Но на всякий случай…
Тиффани вела дневник молочни. Сыры любят учёт, и она записывала, сколько масла сбила, сколько молока влила…
Она открыла чистую страницу, взяла карандаш и, высунув кончик языка, стала писать.
Постепенно снова объявились Нак-мак-Фигли. Они не показались из укрытий и уж точно не возникли из воздуха. Они просто сделались видимыми. Так в облаке или пламени, если приглядеться, медленно проступают лица. То есть, чтобы увидеть их, нужно долго-долго смотреть и хотеть их увидеть.
Нак-мак-Фигли со священным трепетом следили за движениями карандаша.
— Зырь, шкрябалка — тудым-сюдым, тудым-сюдым… О как! Карга колдунствует!
— Ах-ха, она шибко ловко шкряб-шкряб!
— Но ты ж не шкрябашь наши имена, а, хозяйка?
— Ах-ха, так ведь могут и турьма сажать, если кто про кого чего нашкрябит.