— Ни одного бурана Боленов волк не загрызил, — забормотал Фигль. — Ни одного ягнёнка Боленов лиса не придушнула. Ни одному ягнёнку боленскому карс глазья не выклевал, покуда Хэмиш сверху зырил!
Тиффани вопросительно покосилась на жаба, сидевшего у неё на плече.
— Вороны, — пояснил он. — Иногда они выклёвывают гла…
— Да-да, я знаю, — перебила Тиффани.
Она немного успокоилась.
— О, теперь я поняла, — сказала она Фиглям. — Вы отгоняли волков, воронов и лис от наших стад, да?
— Не просто отпугняли, хозяйка, — с гордостью поправил Явор. — Волкс — это куча ценного мсява.
— Ах-ха, отколошматишь их хорошенько — и шышлыки выходят недурны, но бураны все одно луч… мфф, мффф! — успел вставить Туп Вулли, прежде чем ладонь Явора опять зажала ему рот.
— У карги дозволительно брать токо то, что она давает, — сказал Явор, удерживая брата. — Токо опосля того, как она кирдыкс, мы, значить, иногда старую мамку-овцу берём. Такенну, что сама скоро копытсы откинет. Но с клеймом Боленов — ни в жисть, зубдамс. Слово тоись.
— Слово пьяницы, вора и скандалиста? — уточнила Тиффани.
Явор Заядло просиял:
— Ах-ха! А я дорожу своей репутазией! И то правда, хозяйка, мы стерегаем стада холмов в память о Ма Болен. А взамен берём то, что ничё не стоит…
— Ну и махорку, канеш… — И вновь Тупу Вулли пришлось бороться за право глотнуть воздуху.
Тиффани глубоко вздохнула. Обычно это помогает взять себя в руки, но в обиталище Фиглей лучше слишком глубоко не дышать. Явор Заядло скалился, как праздничная тыква при виде большой ложки.
— Вы таскаете табак? — прошипела Тиффани. — Табак, который пастухи оставляют для… для моей бабушки?
— Ойк, забыл сказануть, — пискнул Явор Заядло. — Берём-таки. Но завсегда поперва день-два-три ждём, вдруг она сама забрать захотит. А то с вами, каргами, никогда наверняк не бум-бум. И мы правда стада берегаем, хозяйка! А она была б не спротив! Они с нашеей кельдой, бывалоча, любили курнуть у её хатки на колёсах ночкой! Матушке б не пондра, что добра махорка мокнет под дожжом! Пжалста, хозяйка!
Тиффани была очень зла, но, что самое неприятное, она была очень зла на себя.
— Мы когда мал-мал ме-зверей находим, мы их отгоняем туды, хде их пастухи заприметят, — в отчаянии добавил Явор.
«А что я хотела? — подумала Тиффани. — Неужели я правда надеялась, что она возвращается с того света за пачкой “Весёлого капитана”? Неужели я думала, что она до сих пор ходит по холмам, оберегая стада? Неужели я верила, что она… по-прежнему с нами и присматривает за ягнятами?
Да! Я хотела, чтобы это было правдой! И не хотела верить, что бабушка ушла навсегда. Такой человек, как матушка Болен, не может просто взять и… перестать быть. И я так отчаянно хочу, чтобы она вернулась, потому что она не знала, как говорить со мной, а я боялась говорить с ней, и мы молчали вдвоём, и нам было хорошо в нашем молчании.
Я ничего о ней не знаю. Остались только несколько книг и пара историй, которые она пыталась мне рассказать, и я помню мягкие красные руки и запах. Я никогда её толком не знала. В смысле, ей ведь тоже когда-то было девять лет. Она была Сарой Брюзгель. Она вышла замуж и родила детей, двоих из них — в пастушьей кибитке. Она делала много чего такого, о чём я понятия не имею».
И, как всегда случалось рано или поздно, когда она думала о бабушке, перед внутренним взором Тиффани встала белая фарфоровая пастушка, окутанная багровой дымкой стыда.
За несколько дней до её седьмого дня рождения отец взял Тиффани в городок Взвой, отвести на продажу несколько баранов. До города был целый день пути, десять миль, так далеко Тиффани никогда прежде не уезжала. Город стоял даже не на Меловых холмах, и там всё было другое. Там было больше полей, обнесённых изгородями, коровы паслись на пастбищах, дома крыли черепицей, а не соломой… Для Тиффани это было путешествие за границу.
Матушка Болен никогда тут не бывала, сказал отец. Она ни разу в жизни не покидала холмов. Говорила, стоит ей сойти с мела, голова кружится.
Это был великий день. Тиффани объелась сахарной ваты, старушка-предсказательница напророчила ей, что множество мужчин будут просить её руки, и ещё Тиффани выиграла фарфоровую пастушку, белую с голубым узором.
Пастушка была главным призом в палатке, где играли в кольца, но отец сказал, что хозяин лотка жульничал: основание фигурки слишком широкое — надо миллион раз бросить, чтобы повезло попасть.
Тиффани бросила кольцо наугад, и ей выпала единственная удача на миллион. Хозяин лотка не обрадовался, что она выиграла пастушку, вместо того чтобы набросить кольцо на любой из остальных призов, дешёвых и потрёпанных. Но отец упёрся и заставил его отдать Тиффани приз, и всю обратную дорогу, пока на небе проступали звёзды, она прижимала к себе пастушку.