На следующее утро Тиффани с гордостью вручила фигурку матушке Болен. Бабушка взяла её морщинистыми руками и некоторое время разглядывала.
Теперь-то Тиффани не сомневалась, что поступила жестоко.
Матушка Болен, наверное, никогда и не слышала о пастушках. На Меловых холмах все, кто ходил за овцами, звались пастухами, будь то мужчины или женщины. А это прекрасное создание казалось полной противоположностью матушке Болен.
Фарфоровая пастушка щеголяла в длинном старинном платье, по бокам его юбка вздымалась колоколом, словно в панталонах у девицы слева и справа было по седельной сумке. По всему платью и соломенной шляпке (довольно безвкусной) вились голубые ленточки. И даже на изящных туфельках, выглядывавших из-под юбок с рюшечками, виднелись голубые банты.
Этой пастушке явно никогда не случалось надевать огромные старые башмаки, набитые шерстью, и топать по холмам под завывание ветра, когда дождь и град жалят, как гвозди. Ей не приходилось в этом платьице вытаскивать барана, запутавшегося рогами в колючих кустах. Она уж точно не соревновалась со стригалём-чемпионом семь часов кряду, подстригая овцу за овцой, пока шерстяной жир, шерсть и ругательства не затянули воздух голубой дымкой, а чемпион не сдался, потому что не мог так приложить овцу крепким словцом, как матушка Болен. Ни одна уважающая себя овчарка никогда не выполнила бы ни одной команды этой жеманной девицы, запихавшей себе в панталоны седельные сумки. Это была прелестная вещица, но не пастушка, а смех один, и тот, кто её сделал, должно быть, никогда не видел овцу вблизи.
Что тогда подумала матушка Болен? Тиффани не представляла. Бабушка обрадовалась, но бабушкам положено радоваться подаркам внуков. Она поставила пастушку на свою полку и взяла Тиффани на колени. И назвала её «малышка-джиггат», и голос у неё был чуть напряжён, как всегда, когда бабушка пыталась быть бабушкой. Иногда, когда она спускалась на ферму (что случалось нечасто), Тиффани заставала её на кухне с пастушкой в руках. Матушка Болен молча разглядывала фигурку, но, если замечала, что за ней наблюдает внучка, сразу ставила пастушку обратно на полку и делала вид, будто на самом деле хотела достать книгу про овец.
Возможно, думала Тиффани, кусая локти, эта пастушка была для бабушки как жестокая насмешка. Фигурка словно говорила: «Вот какой должна быть настоящая пастушка!» Юной и прекрасной девушкой, а не старухой в грязном платье и огромных башмаках, закрывающей голову и плечи от дождя старым холщовым мешком. Пастушка должна сверкать, как звёздочка в ночи. Тиффани не хотела, никогда не хотела сказать ничего такого, но, быть может, её подарок сказал матушке Болен, что она, матушка… недостаточно хороша.
А спустя несколько месяцев матушка умерла, и с тех пор всё пошло наперекосяк. Родился Винворт, а потом ещё баронский сын пропал, и выдалась лютая зима, и старая госпожа Клацли умерла в снегу.
Пастушка не шла у Тиффани из головы. Поговорить об этом ей было не с кем — одним некогда, другим неинтересно. У всех своих забот по горло. Они сказали бы, что переживать из-за фарфоровой пастушки… глупо.
Несколько раз Тиффани уже готова была разбить фигурку вдребезги, но не смела — заметят ведь, объясняй потом…
Теперь-то она уж точно не сделала бы матушке Болен такого дурацкого подарка. Теперь она выросла.
Она помнила, что бабушка иногда улыбалась, глядя на пастушку. Если бы она тогда сказала хоть что-нибудь! Но матушка Болен любила помолчать.
А теперь вот оказалось, что она водила дружбу с толпой маленьких человечков, которые носятся по холмам и приглядывают за овцами, потому что тоже любят матушку Болен. Тиффани моргнула. А ведь всё правильно…
В память о матушке Болен пастухи оставляют у останков её кибитки табак. И в память о матушке Болен Нак-мак-Фигли оберегают стада. Всё правильно, всё работает, хотя и без всякого волшебства. Но это означает, что бабушки больше нет…
— Туп Вулли! — сказала Тиффани, глядя прямо на пикста, извивающегося в хватке Явора Заядло, и изо всех сил стараясь не расплакаться.
— Мффф?
— Явор Заядло сказал правду?
— Мффф! — Туп Вулли яростно задрал и опустил брови.
— Господин Фигль, будьте добры, отпустите его, — попросила Тиффани.