Но стоя потом над погребальным костром из покореженных джипов, он не испытывал больше ничего. Никаких эмоций. Только пустота. Этакая «черная дыра», куда его медленно, но неумолимо затягивала неведомая ему сила…
- Черт! Черт! Черт! – он снова выругался.
- Да-а-а-а? – ответил Бельфегор, - всегда к твоим услугам. Я же предупреждал: тебе не понравится. Что, съел? Ты думал, ты – кто? Бог? Ты – букашка, ноль, тьфу – пустое место! Она все равно умрет. Должна умереть.
- Почему?!
- А почему должна была умереть та семья в горящем доме?
- Но ведь не умерла… Значит, какой-то шанс все же есть? Кто, там наверху или внизу, принимает решения, играя нашими жизнями? Может, я могу выиграть ее жизнь?
- Выиграть? Ха-ха!
- Выменять?
- Выменять? А на что? Что у тебя есть, Валентин?.. Ты – банкрот.
- Душа.
- Душа? Да за кого ты меня принимаешь?
- За кого надо, за того и принимаю. Ну?!
- Да есть ли у тебя душа, Валентин? Уверен ли ты в этом? Нельзя заключать такую сделку, если ты неплатежеспособен.
- А ты проверь, Белли. А-а-а-а!!! – он скрючился от резкой невыносимой боли, затем упал на пол. Он ослеп и оглох. Ему казалось, что все его внутренности вывернуло наизнанку. Он закричал, громко, страшно. И кричал, пока не охрип.
- Надо же, - голос Бельфегора проникал в его голову как сквозь слой ваты, - какая у нас, оказывается, ранимая душа… Кто бы мог подумать… Видно, и, правда, ее влияние. Что ж, неравноценный, конечно, обмен, но может и свезет. Все-таки чистая незамутненная душа против души … возродившейся из пепла. Н-да-а, дела! Слышишь меня?
- Да, - слова давались с трудом, хотя боль медленно отпускала.
- Договор стандартный. Одна жизнь за другую жизнь, одна душа за другую душу. Подпись кровью. С момента подписания ничего изменить нельзя.
- Что взамен?
- Никакой почечной недостаточности. Чу-удо!
- Такое бывает?
- Бывает и не такое. Ошиблись диагнозом. Слышал такие истории?
- Вроде. А что потом?
- А я знаю? Ну, ладно-ладно. Жить она будет. Долго. Ярко. Насчет счастливо – не знаю. Этого мне не понять: люди очень противоречивы в своих оценках. Так что никаких подвохов.
- А я?
- А что ты?
- Я хотя бы успею с ней попрощаться?
- Ты хочешь бросить ее в этом детдоме?
- Но… разве … я не сразу умру?
- Ну, если ты хочешь…
- Когда ты потребуешь плату?
- В любой момент. Как правило, в тот момент, когда ты меньше всего этого ждешь… Мелочь, а приятно.
- Даже не предупредишь меня по старой дружбе?
- Глупец! Если ты заберешь ее из детдома, тебе придется серьезно изменить свою жизнь. Если не заберешь, все зря… Так что нам будет не по пути… какое-то время.
- Где расписаться?
- Ты так любишь эту спиногрызку?
- Я не знаю, что такое любовь.
- Любовь – это боль, мой мальчик. Иногда сладкая, иногда мучительная… но всегда боль.
- Да, я чувствую боль, когда понимаю, что теряю ее, когда вижу, как гаснут ее глаза, когда из них медленно уходит жизнь…Яростную боль! Я хочу утопить этот мир в крови, взорвать его к чертовой матери, если… Нет, я даже думать об этом не хочу. Хватит того, что я видел это несколько раз. Где подписать?
- Здесь.
Бельфегор поднимает и опускает лапу. Когда он ее поднимает, под ней еще ничего нет, но когда опускает, под ней уже лежит лист бумаги. Формат А-4. 14 шрифт. Таймс нью руменс. Полуторный интервал. Договор мены… Строчки плывут перед глазами. Надо найти и прочесть мелкий шрифт. Но его нет.
- В чем подвох?
- Никакого подвоха, как я и говорил. Все честно.
- Честно! Ха!
- Это у ангелов сплошные оговорки и ловушки … ради спасения человеческой души. И ошибки они не прощают, и забирают лучших, а нам уж так… что не жалко. Жестоко, но правильно. Стерильный мир. У нас все проще. Наш Создатель не был ангелом, он был человеком… когда-то. Он до сих пор хорошо чувствует человеческие страсти. Ангелы так не могут. Оттого, путь их любимцев – вечная аскеза. И никаких низших чувств и эмоций, только высшая любовь к их Создателю. «Отринь все земное»… Именно поэтому ты можешь сейчас подписать договор. Они забирают, он – может вернуть.