А дальше… А дальше день раскрутит свой унылый маховик, наполняя пространство крохотной двушки бессмысленными нудными часами.
Если бы не пандемия. О, если бы не она – Лена виделась бы с матерью не чаще, чем с участковым терапевтом. Конечно, они созванивались, но у той была своя жизнь, а у Лены своя, где она вполне обходилась без родительской помощи. Но только не теперь, когда муж Толик, обросший жиром, по словам матери, как тамбовский хряк, оказался приписан к бригаде противовирусных «космонавтов» и возил их на вызовы, рискуя получить тот самый ковид.
Третью неделю он жил один на другом конце города и совершенно невозможно было проверить один ли. От этой мысли Лене становилось еще тоскливей. Самая страшная в классе, с отвратительным брусничным пятном на щеке, точно школьный хулиган плеснул ей в лицо морсом, Ленка и в колледже не расцвела. А позже, работая в магазине среди баб, опять оказалась на последнем месте, всегда какая-то пронзительно бледная, с вечно испуганными крошечными глазами приговоренной мыши.
Они сошлись когда обоим перевалило за тридцать. Жить негде. Мать потеснилась, пустила к себе, хоть и не привечала зятя, считая тупым окороком, способным лишь гонять танчики по монитору. Да и зятем он не был. Так, сожитель дочери. До ЗАГСа не довел, только до койки, а там и Светик родилась. Через год они съехали на съемную квартиру, к четырем дочка пошла в сад, и тут грянула пандемия.
Мать сама позвонила, предложила переехать, пожить пока не наладится. Выбирать между опасностью и матерью пришлось недолго. Толик как-то сразу зацепился за эту идею и тем же вечером отвез их к «теще». Правда в квартиру не зашел, у подъезда высадил, видно испытывая те же чувства к условной родственнице, что и она к нему.
Какое-то время Лене пришлось напоминать ребенку, что это вовсе не тетя, а родная бабушка, но вскоре детка привыкла и согласилась.
Вряд ли Елена любила Толика, но была ему благодарна за то, что обратил внимание, выделил среди остальных, не побрезговал.
Не разделяя ее унизительной благодарности к «тамбовскому окороку», мать подозревала, что дочка просто дура соломенная. О чем напоминала ей каждый день вот уже третью неделю. И то, что Толик теперь почти герой ее не смущало.
На плите фыркала манная каша. Лена присела к столу и, раскатывая хлебный мякиш между пальцами, уставилась в материнскую спину прямую и крепкую, как логарифмическая линейка – фиг сломаешь. Мать растила ее одна, муж разбился на мотоцикле, когда дочке едва исполнилось пять лет. Память хранила, тот последний день с отцом, день ее рождения….
Лето. Дача. С утра надев любимое платье, Леночка караулила его у окна: притащила стул и взобралась с ногами. Дождь лил стеной, коленки затекли и болели, но она дождалась. Папа обещал ей Барби – изящную куколку, настоящую заморскую принцессу!
К обеду сверкающая Ява остановилась у крыльца. Перламутровый шлем, оторванной головой стрекозы повис на мотоциклетной ручке. Отец вбежал на веранду, схватил – от куртки и штанов пахло мокрой кожей, – подбросил ее несколько раз, так высоко, что замерло сердце. А когда опустил, то достал из кармана принцессу...
Светик ворвалась на кухню и обиженно сопя, положила на стол перед матерью телефон с погасшим экраном.
– А вот и кашка… – пропела бабушка приторным голоском, наливая из ковшика в тарелку жидковатую стряпню. Но Светик буркнула в ответ: «Не хочу!» – и залезла к матери на колени.
– Поешь, солнышко. А я тебе платьице подарю. Красивое.
Светик насторожилась и недоверчиво спросила:
– Мы пойдем в магазин?
– Мы пойдем в шкаф! – улыбнулась бабушка, стряхивая с ножа желтоватый кубик масла в тарелку с манной кашей.
– Тогда пойдем прямо сейчас. Я буду есть кашу в новом платье, – распорядилась Светик, сползая с маминых колен.
Когда дочь появилась на кухне, Ленино сердце сжалось. Это было то самое платье! Сиреневое, расшитое золотыми шмелями по отложному воротничку… Вот и чуть заметное пятнышко от вишни на подоле. Отец привез тогда пакет перезрелых ягод.
– Мама, это мое платье...
Мать кивнула и вытащила из кармана халата нестареющую куколку. Ее принцессу.
– Мама… – глаза Лены наполнились слезами неожиданно и мгновенно, – ты сохранила… но зачем, зачем…