А теперь передо мной стоял почти образцовый бизнесмен. Даже хотелось проверить, не начнёт ли он сейчас продавать мне что-нибудь очень дорогое.
Не иначе как с деловой встречи, — логично предположила я, стараясь не пялиться слишком откровенно.
Но логика закончилась ровно в тот момент, когда он, всё с той же подозрительно лучезарной улыбкой и ямочками на небритых щеках, (которые, к слову, вели себя совершенно неподобающим образом и отвлекали) обошёл стойку.
И зашёл ко мне.
И встал за спиной.
Слишком близко.
Настолько, что я буквально почувствовала тепло, исходящее от него, как от хорошо разогретого тренажёра, к которому лучше не прикасаться без подготовки. А потом, как будто этого было мало, он положил свои огромные руки на талию. На секундочку, на мою талию.
Я замерла, пытаясь определить: это вообще что сейчас происходит? Новый формат корпоративного приветствия? Или я что-то пропустила в должностной инструкции?
Когда он не убрал руки, а наоборот тяжело выдохнул мне в макушку и начал что-то неразборчиво бормотать, по коже предательски побежали мурашки. И вот тут мой мозг, как человека разумного и склонного к самосохранению, выдал единственное логичное объяснение: Директору, кажется, плохо.
Дабы проявить профессионализм и не дать умереть боссу на рабочем месте, я заголосила на весь холл:
— Врача! Скорую вызывайте! Максиму Михайловичу плохо! — и никого не дожидаясь оперативно усадила его на ближайший стул.
— Вам плохо? Воды? Давайте галстук ослабим… — бормотала я, уже дрожащими руками пытаясь справиться с этим символом деловой серьёзности, который, по моим ощущениям, явно душил человека. Заодно, не мелочась, потянулась и к пуговицам рубашки. — Сейчас скорая приедет, всё будет хорошо, вы только не волнуйтесь, — продолжала я, входя в роль спасателя года, хотя пациент, если честно, выглядел скорее растерянным, чем умирающим.
Но «умирающий» внезапно начал подозрительно быстро приходить в себя.
— Не надо скорой, — сказал он и аккуратно, но очень решительно отвёл мои руки от своей, судя по всему, крайне дорогой и морально травмированной рубашки. — Со мной всё в порядке.
Причём настолько «в порядке», что он вскочил со стула, как человек, внезапно вспомнивший, что оставил утюг включённым.
— Точно? Вы уверены? — с искренним беспокойством спросила я, всё ещё готовая в любой момент спасать, лечить и, при необходимости, продолжать расстёгивать.
Но он мне уже не ответил, а развернулся и почти поспешно направился к выходу. Даже не направился, а практически ретировался, я бы даже сказала, что сбежал.
Я осталась стоять посреди холла. Медленно опустила руки, посмотрела на стойку, потом на дверь и только после этого позволила себе сформулировать главный вопрос вечера:
— И что это сейчас было?
Секунда паузы.
— Я его спасла… или напугала?
И, если честно, второй вариант выглядел куда более правдоподобным.
5. Максим Громов
В этом городе я осел сразу после окончания школы, почти десять лет назад, хотя, иногда кажется, будто прошла целая жизнь. Здесь шумно, светло и слишком открыто, поэтому я до сих пор чувствую себя чужим среди стекла и асфальта.
Я родом из далёкой деревни, затерянной в глухих лесах сурового севера, куда не ведут дороги для случайных людей. Мы живём обособленно, большим кланом, связаны кровью, силой и древними законами, которые не принято нарушать.
Наш род бурых медведей. Мы — оборотни и умеем принимать звериную форму, но такие вещи не выносят на свет, слишком опасно, слишком чуждо для обычного мира.
К тому же, находясь далеко от цивилизации среди глухого леса нашему зверю живется спокойней и вольготнее. Там воздух прозрачный, запахи чистые приятные, земля живая, деревья и трава настоящие сочные, вода живительная.
Сила зверя передаётся по крови, тяжёлая, первобытная, требующая контроля. В наших семьях рождаются только мальчики, только они способны выдержать её тяжесть. Считается, что девочкам такая мощь не под силу, и природа обходит их стороной, будто бережёт или лишает чего-то важного, никто не знает наверняка.
С детства нас учат сдерживать зверя внутри, не позволять ему управлять собой. Но он всегда рядом, в глухом рёве в груди, во вспышках ярости, в жажде свободы, которая особенно остро чувствуется вдали от дома.
У нас есть правило, что после окончания школы каждый из нас уезжает в человеческие города, туда, где никто не знает, кто мы на самом деле. Там мы учимся, ищем своё место, примеряем на себя человеческую судьбу, но самое главное, мы ищем свою единственную женщину, свою пару. Ту, с кем зверь внутри замолкает, а не рвётся наружу, ту что станем нам дороже всего на свете.
С ней уже мы возвращаемся на родину, туда, где нас ждёт клан. Возвращаемся, чтобы продолжить род и вырастить новых медвежат, которым однажды тоже придётся уйти и искать свою судьбу в чужом мире.
К шумному городу я привыкал долго, почти болезненно, будто сдирал с себя старую шкуру и никак не мог привыкнуть к новой. Сначала учился не реагировать на запахи. Точнее терпеть их, потому что город пах неправильно.
Зловонные, тяжёлые, липкие ароматы окутывали всё вокруг — улицы, дома, самих людей. Бензин и выхлопные газы, гарь, расплавленный пластик, сырость мусорных баков, застоявшаяся канализация — всё это било в нос слишком резко, слишком навязчиво, до тошноты. Для человека, может, это всего лишь фон. Для меня же постоянный шум, от которого невозможно спрятаться.
Но ещё страннее были сами люди. Они будто стыдились собственного запаха. Старались стереть его, спрятать, заменить чем-то чужим, искусственным. Тело, которое должно пахнуть теплом, кожей, жизнью, вдруг источало цветы, травы, сладкие сиропы или вообще что-то неузнаваемое, химическое. Я часто ловил себя на раздражённой мысли: почему человек пахнет чем угодно, только не собой?
В домах то же самое. Диффузоры, освежители, ароматические свечи. Чужие, навязанные запахи, которые заполняют пространство до отказа, не оставляя места настоящему. Будто с этой химией мир становится для людей чище или свежее.
А ведь дом должен пахнуть иначе. Хлебом с румяной коркой, жареным мясом, тёплым деревом, чистотой, лёгким дымом от печи, уютом, который оседает в стенах. И человек должен пахнуть собой своим, неповторимым запахом. У кого-то он тёплый, суховатый, с мускусной глубиной; у другого — свежий, чуть солоноватый, как ветер у воды; у кого-то — резче, с кислинкой или едва уловимой сладостью. Но он определенно живой, настоящий.
Для нас запах — это не просто ощущение. Это язык. Именно по нему медведь узнаёт свою женщину.
Инстинкт не обманешь, зверь внутри либо откликается, либо остаётся равнодушным. Он сам решает, кто наша. Не глаза, не голос, не прикосновение сначала всегда запах. И сколько бы разум ни пытался вмешаться, повлиять на этот выбор невозможно.
Но пока мой зверь молчал.
Ни разу за все эти годы он не встрепенулся, не потянулся вперёд, не узнал свою. И иногда это молчание было для меня тревожным, будто я ищу не там или ее не существует вовсе.
Поначалу городская смесь запахов буквально сводила меня с ума. Голова раскалывалась, зверь внутри метался, раздражённый и настороженный. Со временем я притупил восприятие, научился отсекать лишнее, глушить реакции. Но это была не привычка, скорее, вынужденная защита.
Не легче оказалось привыкнуть к шуму и свету. Город не засыпал ни днём, ни ночью. Он гудит, шуршит, мигает, кричит бесконечно, без передышки. И даже если мне казалась, что наступила долгожданная тишина, то была она такая хрупкая, как-будто вот-вот снова треснет и рассыплется на звуки.
Временами я скучаю по дому так остро, что перехватывает дыхание. Тоскую по чёрному небу, глубокому и чистому, усыпанному яркими звёздами. По тишине, в которой слышно собственные мысли. По лесу, который живёт, но не кричит о себе. Даже весенний гомон птиц оглушительный, многоголосый, от которого раньше хотелось спрятаться теперь вспоминается почти сладким, родным.