Маменька, разумеется, не догадывалась, что как раз тогда в дом ее сестры вбежал мальчик-слуга и сообщил: «Пан, весь изрезанный, на лужайке лежит, а кровищи-то – страх!»
- Нет, я не могу сегодня! Ты же знаешь, я встречаюсь с человеком из правления. Поезжай сама, - папенька недовольно поглядел на пустой дочерин стул. Подали завтрак.
Мерную музыку позвякивания столовых проборов нарушил резкий вскрик Берты:
- Мне было видение!
Она стояла в дверях белая, как воротничок на платье, и казалась накрахмаленной. Перед самым рассветом Берта провалилась в сон, словно в глубокий колодец, и вынырнула оттуда совсем недавно. Мокрая от пота, в странном полузабытье, она некоторое время прислушивалась к себе и не могла взять в толк, что так встревожило ее ночью. Но малиновые отблески от драгоценного камня на шкатулке быстро напомнили. Мужчина, нож, кровь на листьях…
- Ты уверена? – строго спрашивала маменька. Она не желала воображать даже на секунду, что ее предчувствие и рассказ Берты как-то связаны. – Твой дар заснул после того случая много лет назад.
- Может, дурной сон, и только? – предполагал папенька, отпивая кофе.
Спустя час простая черная коляска мчалась по направлению к владениям третьего мужа Милены. В ней нервно подпрыгивали на ухабах задумчивая маменька и перепуганная Берта.
Ида размышляла о судьбе сестры. Неужели проклятье существует? Сперва погиб, не дотянув до помолвки, влюбленный в Милену юнец: упал с лошади и сломал себе шею. Потом два ее мужа: первый подавился рыбной костью на приеме у Верховного судьи, второму раздробил голову дубиной мятежный орк. Третий супруг сестры был для маменьки личностью в высшей степени неприятной, но его смерть была бы нежелательной.
К слову, родительница Берты не определилась до конца, верит ли она дочери. Дар слишком долго спал, да и мнительность носителя нельзя сбрасывать со счетов.
Пророчица же пребывала в полуобморочном состоянии. Тонкие губы сложились в одну дрожащую нитку и окрасились синим, а влажные ладони совершенно окоченели от нервов и свистящего ветра за пределами коляски. За каждым случайно замеченным деревом Берте мерещился покойник. Возница в черном одеянии навевал воспоминания об убийце.
Из детства Берта вынесла смутное ощущение опасности своего дара, он представлялся ей чем-то вроде отвратительного насекомого. Коляска кренилась на поворотах, в груди холодело. К горлу подкатывали горькие, тошнотворные волны страха: Берта не выносила крови, боялась мертвецов, из-за видения ее мутило от вида колюще-режущих предметов. В ушах стоял малиновый звон.
Прибыли. Во дворе Милены два стража тащили упирающегося мальчишку, что извивался, как уж, и беспрерывно верещал: «Не убивал я пана, клянусь! Иду, а он лежит, весь мертвый уже!»
Берта следила за процессией, не отрываясь, пока маменька не увела ее силой. Нелегкая дорога и порывистый ветер вытрясли из сознания девушки все дельные мысли, поэтому она наблюдала безразлично, без ассоциаций.
А в доме на кушетке почивала хозяйка в позе изможденного трагика. При появлении сестры ее брови изогнулись печальным домиком, большой рот некрасиво скривился.
- Ида, он умер. Нифонта зарезали этим утром…
3. Кандидаты на роль душегуба
Маменька быстро взяла ситуацию в свои руки. Отдала несколько распоряжений насчет обеда, отчитала разгулявшуюся прислугу и занялась новоиспеченной вдовой. Подавленную Берту розовощекая горничная проводила в залу с камином и убежала готовить чай.
У камина располагались кресла с высокими гнутыми спинками. К тому же в помещение проникало мало света, чему способствовали тучи на небе и шторы на окнах. Потому-то Берта не сразу разглядела сидящего возле огня Генриха – сына Милены от первого брака, – которого, похоже, не приметила и горничная.
Генриху исполнилось 25, но с ним провидице общаться было легче, чем с более близким ей по возрасту 17-летним Лавром – сыном Милены и покойного Нифонта.
- О, Берти, как поживаешь? Присоединяйся, – Генрих указал острым подбородком на соседнее кресло, а потом закинул ногу на ногу, чтобы удобнее устроить фарфоровую вазочку. Туда он бессовестно стряхивал пепел.