- Я слышала о вашем несчастье. Очень жаль, - прерывающимся голосом сказала Берта, когда уселась, и тревожно сжала мягкие подлокотники.
- Да, со старым хряком основательно разделались. Вообще-то невелика потеря, - Генрих подмигнул и затянулся папироской, - только не говори мамуле.
- Но кто мог такое совершить?
Берта задавала тихий вопрос не то двоюродному брату, не то самой себе. Почудилось, что в камине заплясали малиновые язычки пламени.
- Говорят, один из слуг. Его раненько отправили за грибами. С корзинами, ну и с ножиком, понятно. Ненароком он повстречался со старым хряком, обида в парнишке взыграла, что ли. Но кое-что странно…
- Что?
- На кой черт наш папаша направился спозаранку в лес? – Генрих выдохнул сизое облачко дыма и молчал, пока оно не растворилось в воздухе. Затем переменил тему: – А связь мамули с тетей Идой не слабеет, да? Редко бывает, чтобы детские эксперименты дали подобный результат.
- Наверное, они хорошенько потрудились над ритуалом, - промямлила Берта, думая о другом. Беседа с Генрихом вернула ее в малиновое видение. За последние часы сцена убийства была прокручена в мозгу не меньше сотни раз, и свирепое отторжение наконец сменилось тупой гнилостной неприязнью. Берта уже не была малышкой с обостренным восприятием смерти. «Это слуга?» Воображение услужливо подсовывало портрет вопящего мальчишки во дворе. Память рисовала на малиновом эскизе черный сюртук и белую рубаху под ним. Разлетающиеся веером алые капельки заставляли сглатывать склизкую дурноту.
Горничная принесла чай (одну чашку и чайничек), смутилась от присутствия Генриха, но тот объявил, что уходит. Встал, худощавый и длинный, точно как и Лавр.
- Не скучай, Берти!
Провидица оказалась наедине с горячей кружкой, потрескивающим камином и скверным предчувствием. В таком же настроении через полчаса ее нашла маменька.
- Мне жаль, что не поверила тебе с самого начала, - негромко заговорила она. Затухающий огонь в камине покрыл ее фигуру маской из теней. – Все точно: три ножевых ранения, лес.
- Маменька, сдается мне, что слуга… - сомнение выбилось из подсознания Берты и подало голос. Закончила она едва слышно: - не виноват.
- Потому что слуги не имеют обыкновения носить сюртуки, - без удивления продолжила родительница. – И тогда остаются лишь два варианта.
- Ведь Генрих и Лавр ваши племянники!
- У меня нет иллюзий на их счет, - последовал сухой ответ. Как часть Иды, существовало ее твердое убеждение в том, что зло непременно должно быть наказано.
Приказав дочери вести себя осмотрительно, маменька удалилась. А Берта не выдержала наплыва теплых соленых слез и позволила им градом катиться по щекам. Было так жалко себя, поскольку видения вернулись, и кто знает, на что еще малиновый туман заставит ее смотреть. Жалко дядю Нифонта, потому как его зверски убили. Жалко тетушку Милену, а еще Генриха и Лавра, ведь маменька теперь подозревает их в смертоубийстве, но она, Берта, ничего не может поделать. Жалко мальчишку, который кричал, что не убивал. И жалко этот огромный мир, где нет места доверию!
Когда слезы высохли, мириться с несправедливостью стало чуть-чуть проще. Провидица кое-как вытерла слипшиеся ресницы, но решила все же умыться в гостевой комнате. («Внешний вид – главное для порядочной девушки!» - наставительно изрекла бы нянечка.)
Никем не замеченная, Берта пересекла коридор и добралась до уборной в нужных покоях. Она как раз вешала на место пушистое полотенце, когда услышала, как хлопнула дверь. Из гостевой донеслись приглушенные голоса.
- Что ты творишь?!
- Хочу поболтать без свидетелей, Лавруша. Тетя Ида собрала челядь на кухне, Берти оттаивает у камина – тут нам никто не помешает.
Берта замерла. Она не желала подслушивать, и в то же время обнаружить свое присутствие было бы очень неловко. Попыталась успокоить себя тем, что не собирается выдавать чужих секретов, а значит…
- И о чем пойдет разговор?
- Я видел тебя сегодня утром. Рано утром, - без обиняков заявил Генрих. Глазницы его сузились. – Ты шастал по конюшне. Зачем?