Конечно, она знала, что отношения ее двоюродных братьев – не образец взаимопонимания в семье, но наличия необъятной пропасти между ними не ожидала. А таковая имелась. В нее Берта свалилась с высоты своего скудного опыта и застряла. Раз за разом пыталась представить, что обвиняет собственную сестру, Люцию, в страшном злодеянии, как это проделали Генрих и Лавр, да упиралась в воображаемую стену. В безвинность своей сестренки Берта верила бы в любом случае.
Обед приходился на два часа дня и был абсолютно пресным. Берта смотрела на братьев по-новому, со стороны наученного горьким опытом человека. Генрих ел быстро и отрешенно, Лавр тщательно пережевывал. Их мать к обеду не спустилась из-за отсутствия аппетита.
- Генрих, не мог бы ты сегодня наведаться в контору Бригса? Боюсь, Милена не в силах заниматься погребальной церемонией.
- Отчего же нет, тетя Ида! Лавр поедет со мной, я полагаю? – живо откликнулся Генрих.
- Я хочу побыть один, - буркнул тот в ответ.
- Ну же, тебе полезно будет развеяться! Прокатимся с ветерком, отвезем бумаги.
Лавр сверкнул темными зрачками и принялся кромсать розовое, плохо прожаренное мясо.
- Тетя Ида, я за него беспокоюсь! Заставьте Лаврика ехать со мной! – сквозь беспечный тон просвечивала непонятная для Берты настойчивость.
Маменька не успела отреагировать. Лавр вдруг сжал в кулаках столовые приборы, как будто приготовился ими обороняться, и медленно, членораздельно произнес:
- У меня умер отец. Неужели мне нельзя побыть одному?
- Несомненно, можно, - поставила точку маменька. Ей тоже, однако, было многое неясно.
Далее Берте казалось, что Генрих отчаянно оттягивает момент отъезда в контору: под разными предлогами он оставался в доме еще с час. Затем же родительница Берты с неодобрением посоветовала ему отправляться немедленно. Сама поднялась к Милене.
Коляска Генриха тронулась, сопровождаемая неотрывным взглядом Лавра. Последний на время пропал из виду, а спустя пятнадцать минут Берта углядела через окно, что он шагает в направлении низкого деревянного строения во дворе.
«Я видел тебя сегодня утром… Ты шастал по конюшне»
Слова Генриха! Они молниеносно всплыли в памяти Берты и решительно подтолкнули к выходу. В висках расползлась уютная пустота: провидица не сделала никаких шокирующих выводов, лишь подчинилась единому порыву, который приказал идти.
На улице сгущались тучи. Осатанелый ветер пробирал до костей нечаянных прохожих, бросался желтыми листьями. От него у Берты заслезились глаза и по телу побежали щетинистые мурашки.
Из конюшни донеслось тревожное ржание лошадей, в нос ударил резкий запах сена. Лавр словно выпал из стойла роскошного вороного коня, отряхнул брюки и черный матерчатый сверток, который держал в руке. «Три, два, один», - отсчитывала Берта удары сердца. Заметил. Лавр в одночасье вскинул голову с растрепанными кудрявыми волосами, подался вперед…
«Это лицо, - подумалось Берте, - будет сниться мне в кошмарах всю жизнь». Ее двоюродный брат буквально выдавил из себя доброжелательную гримасу – отвратительный, болезненный оскал безумца. Сверток в мгновение ока был спрятан за спину.
- Берта!
Провидица потихоньку отступила. Скорее всего, ничего бы не произошло, если бы с ее языка не сорвался бесхитростный вопрос:
- Это сюртук?
Недоумение, проблеск испуга («откуда?..»). Гримаса стекала с Лавра, как воск, напускное дружелюбие плавилось. Он сморщился подобно обиженному ребенку:
- Я не могу попасть на виселицу, - сказал громким горячим шепотом. - Меня ждет любимая девушка.
Лавр переступил с ноги на ногу, беспомощно оглянулся, отбросил сверток – обманное движение, и тотчас рванулся к замершей Берте. Не допрыгнув, упал, мертвой хваткой вцепился в ее юбки и повалил провидицу на земляной утоптанный пол. Клацнули зубы – Берте было больно, она не сразу сориентировалась. Между тем Лавр сноровисто подтянулся, упираясь острыми локтями ей в ребра, и начал душить свою жертву.
Берта царапалась. Лихорадочно хватала ртом воздух, но его не хватало. Он заканчивался так стремительно, что конюшня стала заплывать малиновым заревом и сужаться до единственного светлого пятна: лица Лавра. Он был белый, как мука, белый, как смерть. Его руки сдавливали горло, причиняя адскую боль. Где-то на периферии слуха неистовствовали лошади, а Берта неотвратно уплывала в страну малиновых грез.