Все малиновое, малиновое…
И враз давление на горло уменьшилось. Боль в распухшей гортани оглушила Берту, но малиновый мираж лопнул. Судорожный вдох – ни дать ни взять пытка. Картинка реальности перемежается со вспышками черноты, однако никаких больше красных оттенков. Берта вернулась.
У ее ног грузный конюх боролся с Лавром. «Генрих не любит двубортных», - тогда же повторяла про себя маменька в спальне сестры.
6. А было так…
Лес во тьме. На востоке небо светлеет и наливается румянцем, но Нифонту обзор закрывают деревья: он сидит на влажном замшелом пне возле тропинки в деревню и ждет. Ожидание злит, ведь находиться в холодном и сыром паршивом лесу вовсе не весело. Злость силится найти выход, поэтому Нифонт ожесточенно скоблит складным ножиком какую-то корягу. Впрочем, этого недостаточно, и гнев растет, как снежный ком, чтобы обрушиться на поганого сына, который не слушает отца.
Связаться с дворовой девкой! Тут большого ума не требуется. Но брать ее в жены…
Нифонту донесли, что тайное бракосочетание состоится через несколько дней. Чертов самоубийца, который согласился их поженить, поплатится за это! Не для того Нифонт растил преемника – наследника немалого капитала!
Коряга в его руках звонко раскалывается пополам. Лавра нужно будет увезти в горный пансион. На год, как раз до его совершеннолетия. Треклятую девку лучше выслать подальше. Чтобы крысеныш вовек не нашел, даже если сбежит из пансиона.
От холода Нифонта передергивает. Досада клокочет в нем, как кипящая вода в котелке.
Завидев на тропинке Лавра - умиротворенного, с мягкой улыбкой, которая тает по мере приближения к пню, - Нифонт со свистом выдыхает. Кончиком складного ножа указывает на нерадивого сына:
- Ты снова ходил к своей шалаве.
- Не смейте называть ее так! – цедит Лавр, в котором бешенство поднимается так же, как и в отце: разом, волной, что сносит все на своем пути.
Короткая перепалка. Нифонт встает, нож из правой руки перемещается в левую. Лавру отвешивается увесистая оплеуха, вслед за ней еще одна. Рассвирепевший Нифонт попутно рассказывает о своих планах: влюбленного сына – в пансион к монахам, горничную – на край света без гроша в кармане. Им движет острое желание ударить побольнее. Слишком много надежд было возложено на единородного отпрыска!
Тем часом Лавра окутывает слепая неистовая ярость. Его мечты, заботливо возведенные в абсолют, рушатся, как карточный домик… и вот уже Лавр не ведает, что творит. Побелевшие пальцы будто сами хватают отвороты отцовской одежки, нечувствительные губы сами выговаривают истерически-злобное «да чтоб ты сдох!». У тропинки берет начало борьба не на жизнь, а на смерть.
Какая жалость! Нифонт, видимо, не готов принять достойный отпор! У Лавра оказывается нож. Гладкий, немного липкий от пота, прохладный, но еще хранящий тепло хозяина.
Понимание приходит много позже, когда Лавр оторопело разглядывает залитые яркой кровью лезвие, рукоять, свою белую кожу, рубаху… Наваждение спало.
Тихий ужас ставит беспутного сына на колени перед трупом, а шальная любовь вынуждает под первыми лучами солнца топить орудие убийства в реке и бежать, бежать, срывая на ходу запятнанные тряпки. Сжечь их! Закопать! Но скоро проснутся слуги, это привлечет внимание. Спрятать! В доме нельзя, его же наверняка обыщут в первую очередь.
В конюшне! Только не рядом с Рубином.
7. Проклятье Милены
Берта лежала на кровати в гостевой комнате и прислушивалась к своим ощущениям. Под ее весом плавно прогибалась перина. Пахло камфорой и травяной мазью, которой вызванный лекарь смазал провидице синяки. Во рту скапливалась слюна: ее Берта старалась глотать как можно реже, чтобы не раздражать пострадавшее горло.
Тревога и напряжение ушли – не поразительно ли?! – в неведомую даль без обещания вернуться. Как будто Берта, пока была на волосок от гибели, встретилась со своим даром один на один, вздохнула («Ну и шут с тобой, будь!») и смирилась с его существованием. Может, от усталости? Перманентные душевные терзания выматывают не хуже физического труда.