— Что ты здесь делаешь? — принц спрыгнул с дракона на пол и, подойдя к воровке, посмотрел ей в глаза. Его голос оставался резким, но измученный взгляд был наполнен такой нежностью, что у воровки перехватило дыхание. Ни одна женщина во вселенной не способна была спокойно это вынести.
— Айзек… я… — Малия оказалась не в состоянии говорить что-то ещё. Разве она могла сопротивляться, когда её сердце снова превратилось в цветок шафрана?
— Я скучал, — едва слышно прошептал принц, взял её на руки и, усадив на дракона, уселся позади неё. Дракон разразился грозным рыком и, испепелив на прощание пару старинных картин и гобеленов, вылез из проёма замка и, взмахнув перепончатыми красно-лиловыми крыльями, взвился в воздух.
— Ну, и какой у Вас план «Б», канцлер?
***
Пока дракон набирал высоту, Айзек вытащил из тюка, привязанного к гребню дракона, шубу из меха чёрной лисицы и укутал в неё воровку чуть ли не по брови.
— На высоте холодно и сильный ветер. Не хочу, чтобы ты заболела.
— А ты? — девушка высунула из-под меха голову и посмотрела принцу в глаза так, как смотрят дети, когда в чём-то сомневаются. Это выглядело так мило, что Айзек рассмеялся. Пожалуй, впервые за два последних года.
— Почему ты так говоришь?
— Разве не понятно?
— Помнится, ты говорила, что я должен любить тебя, защищать и приносить на свидания огромные коробки шоколадных конфет.
Воровка прыснула:
— Айзек, мне тогда было девять лет!
— Если быть точным, то девять лет три месяца и четыре дня. А разве что-то изменилось между нами с тех пор?
Воровка чуть не сказала «всё», но промолчала, чтобы не делать больно ни себе, ни ему. Вместо ответа она только сильнее прижалась спиной к его груди и почувствовала себя удивительно легко и спокойно.
— Я не хочу лететь во дворец!
— А куда же ты хочешь?
— На монастырскую мельницу. Помнишь, где мы выкапывали корни мандрагоры, и ты врал мне про утопленников и висельников?
— Я не мог тебе врать.
— Ещё как мог!
— Теперь этого монастыря нет. Да и мельницы, наверное, тоже.
— Вот мы и проверим! Айзек, сделай это для меня, пожалуйста.
— Для тебя я живу. А это… Держись! — Лотар резко развернул дракона, а воровке пришлось зажмуриться, потому что голова закружилась. И, если бы принц не удержал её, девушка точно свалилась бы с дракона и полетела вниз.
— Айзек! Мы так дотемна не долетим! Твой дракон такой медленный! — выкрикнула она, едва справившись со своим страхом.
— Медленный? А ты хочешь лететь ещё быстрее?
— Быстрее и выше. Дракон может подняться за облака?
— Конечно. Ты что, никогда раньше…
— Никогда. Я лечу впервые, и мне это очень нравится! Интересно, где в Локусе можно достать дракона? — тут воровке пришлось зарыться в шубу чуть ли не с головой, потому что встречный ветер теперь дул без перерыва и намного сильнее. А когда пошёл снег, это уже была бесконечная ледяная колючая метель.
— Снижаемся, Малия! Хорошего понемногу. Не бойся.
— Да, хватит, пожалуй, — согласилась воровка. Когда дракон начал падать вниз, у девушки опять перехватило дыхание, но на этот раз одновременно от страха разбиться и восторга от бешеной скорости.
— Что, страшно?
— Ничуть! С чего ты это взял? — Малия вцепилась в руку принцу.
— А теперь, заяц, можешь открыть глаза, — Айзек осторожно снял воровку с дракона и поставил на землю рядом с собой.
Малия огляделась вокруг. Это действительно было то самое место. Только теперь травы и деревьев вокруг мельницы стало больше, а сама она сделалась меньше раза в два. Вдалеке виднелся мужской монастырь ордена святого Франциска. Вернее то, что от него осталось.
— На лошади дорога до мельницы заняла бы целый день, а пешком и того больше. И как мы детьми таскались сюда? Пойдём, посмотрим?
— Мельница разрушена, Малия, — возразил принц, но девушка упрямо потянула его за собой.
Мельница сгорела. Остались только каменные, почерневшие от копоти стены. Воровка осторожно поднялась вверх по разрушенной лестнице туда, где раньше была крыша и вили гнёзда ласточки.
— Ну и как тебе? — спросила она, зная, что Айзек стоит за её спиной и следит, чтобы она не упала. От этого на душе стало совсем скверно.
— Ты хочешь обвинить меня? Это война, Малия, ничего уже не поделать.