– Я не Макар тебе, – прошипел в лицо, а я зажмурилась. – Сказал сидеть в квартире и ни шагу за порог! Не хватало ещё, чтобы тебя пришили, а Лавр потом мне предъявил. Я обещал ему, что с твоей шкуркой всё будет нормально, а так бы шла хоть на все четыре стороны! Ключи! – протянул ладонь, а у меня ноги подогнулись.
Это что же получается? Меня тоже могут…
– Мне грозит опасность?
– Нет, опасность грозит всем, кто находится рядом с тобой. Ключи давай!
Я протянула ему связку и она тут же перекочевала в карман Пахома.
Он ушёл, а я ещё минут пять стояла и пялилась на дверь. Значат ли его последние слова, что он считает меня виновной в том, что Макара ранили?
Пахом был в ярости. Подумать, блядь, только! Из-за какой-то девки так потечь! Чем вообще думал Лавр, когда положил хер на свою безопасность?! Будучи тем, кем он есть нужно даже трусы пуленепробиваемые надевать, а не гулять с девахой за ручку.
А ещё, эта деваха. Эта до трясучки раздражающая малолетка. Как же она его бесит. До головокружения, блядь!
Её постоянные сопли, слёзы, нытьё и плюс ко всему – эта ебанутая привычка задирать свой нос, будто она что-то значит в этой жизни без протекции Макара.
Вот и сейчас, вместо того, чтобы найти и грохнуть ублюдков, покусившихся на жизнь Лавра, он, как нянечка, мать его трижды, шляется по супермаркету, скупает соплячке еду. Рехнуться.
Дверь квартиры открыл тихо, так же тихо вошел. Девчонки нигде не было видно, а в квартире здорово так штырило алкоголем.
– Это чё, блядь, такое? – Геннадий застыл в дверном проёме кухни.
Положив голову на стол, малолетка спала младенческим сном, а рядом стояла почти пустая бутылка с любимым коньяком Лавра.
– Ну отлично, бля.
Меня тошнило, мутило и выворачивало наизнанку. Такого кошмара, кажется, я не переживала даже тогда, когда в детдоме наелась тухлой рыбы и нам с ещё двумя девчонками промывали желудки.
Пахом, чтоб ему пусто было, не особо церемонясь о моем самочувствии, держал за волосы над унитазом, а я от стыда и боли в желудке лишь тихо подвывала.
Да, нехорошо это. Чувствовала себя какой-то алкоголичкой. Да я сама не понимаю, как так напилась. Просто было до ужаса одиноко и грустно. Так тошно, что выть хотелось. Вот и нашла бутылку коньяка – ещё один повод поплакать. И я ревела. Снова. Стоило только вспомнить, как Макар по вечерам сидел с бокалом этого коньяка в руке и со своим фирменным прищуром наблюдал, как я чахну над учебниками. Он мог смотреть на меня часами. Поначалу это пугало и раздражало, потом как-то привыкла, а сейчас я остро нуждалась в его взгляде. Мне не хватало Макара. Очень.
Я понимала, что сильно привязалась к этому сумасшедшему, порой невыносимому мужчине. Вернее, так я думала. Нет, уже тогда я любила его.
– Ну что? Очухалась? – Пахом встряхнул меня, как нашкодившего котенка и потащил в спальню.
Бросил кулём на кровать и, вспоминая мою мать недобрым словом, пошел к двери.
– Я приеду завтра. Настоятельно советую прийти в себя до того времени, иначе, отвезу в клинику для алкашей. Будешь там Макара дожидаться.
Вскоре хлопнула входная дверь, а я провалилась в беспокойный сон.
Глава 23
Последующие несколько дней стали для меня, наверное, самыми ужасными. Я сидела в заперти, как прокаженная, а о Макаре слышала лишь пару скупых, коротких фраз, которые буквально выдирала из Пахома.
Он ненавидел меня. Позже, конечно, я пойму, что это была вовсе не ненависть… Скорее, наоборот. Но на тот момент мне казалось, что Геннадий меня презирает. Один его взгляд, направленный на меня, источал столько негатива, что хотелось забиться в угол и не вылезать оттуда, пока он не уйдет.
Впрочем, его визиты были короткими, а общение мы свели до нуля. Я иногда спрашивала о Лаврове, а он ворчал в ответ, что всё по-прежнему. Оставлял продукты, зачем-то обходил всю квартиру, осматривая её, словно искал что-то, а потом уходил, громко хлопая дверью.
А я сворачивалась в клубочек на той половине кровати, где спал Макар и тихо плакала, обнимая его подушку. Каждый день я ждала, что дверь откроется тихо, без истеричного хлопка, и в неё войдёт Лавр.
Мне было так плохо и одиноко, что я начала упиваться своей болью, день за днём погрязая в этой темной, вязкой пучине.
Включала воду и ложилась в ванну, пока она наполняется… И хотела нырнуть, лечь на дно и больше не всплывать. Но мне не хватало духу. Слишком слабая, слишком поломанная. Моё сердце кровоточило, а я не могла его успокоить. Не могла унять ту мучительную боль. А ещё, дикий страх.