<Не проявлять своего непослушания султану, - казалось, выстукивали копыта по камням, - ни в чем не перечить полоумному, юродивому Ибрагиму. Да, да, я, Ислам-Гирей, дам присягу, присягну, присягну, это хорошо, что в Стамбуле Ибрагим, Ибрагим, Ибрагим…>
Хлестал коня нагайкой, ибо каждая секунда - это трон, каждая минута - это независимость татарского ханства. Лишь бы только не споткнулся конь.
Сефер Гази выдержал какое-то время, пока утихнет буря в душе Ислама, и, поравнявшись с ним, сказал:
- Горячий ум - выигрыш в бою. Холодный ум - победа в политике. Замедли свой шаг, Ислам. Там, впереди, не вражеские обозы и не жерла пушек. Там плетется паутина измен и интриг, там уже кишат змеи коварства и злобы. Мечом не возьмешь их, а только гибким умом. - Сефер Гази приподнял веки: - Что ты, Ислам, решил делать?
- Сегодня же еду в Стамбул.
- Неверно думаешь. Стоит ли вождю идти впереди войска и первому принимать на себя вражеские стрелы? Ты ведь не можешь угадать, как встретит тебя султан. А если он примет тебя как посла от брата Мухаммеда, который тоже с нетерпением ждет смерти хана?
Сефер свернул коня влево, и свита калги-султана поскакала вдоль Бодрака по земле яшлавского бея.
- Нам сегодня не к лицу парадный въезд, - продолжал с невозмутимым спокойствием Сефер Гази. - У нас еще есть время. Нам лучше незаметно по ущелью заехать в Ашлам-сарай и подождать там верного тебе младшего брата Нурредина Крым-Гирея. Посылай гонца в Качу и подумай о подарках для Ибрагима.
Спустя минуту один из сейменов скакал через биасальские холмы в резиденцию Крым-Гирея, а Ислам с Сефером медленно ехали мимо известняковой скалы Бакла.
- Мы на земле Яшлава, - нарушил молчание аталик. - Пословица говорит, что земля, где ступит копыто ханского коня, - это уже собственность хана. Но это далеко не так. Яшлавский бей, правда, слабосильный. Но есть Мансуры, Ширины… Эти сильнее. Позади тебя идет сотня верных капы-кулу*, твоих рабов, сейменов. Хану надо на кого-то опереться. Кто будет у тебя правой рукой, думал ли ты над этим, Ислам?
_______________
* Сейменов, которые формировались в Крыму по образцу турецких
янычар, называли к а п ы - к у л у (в переводе - дверные рабы).
Ислам-Гирей оглянулся. Его любимец, храбрый светловолосый Селим, которого он купил у старой цыганки в Салачике, ехал на коне в первом ряду воинов и не сводил с султана преданных глаз.
- Беи-предатели не будут моей опорой, - с ожесточением ответил Ислам. - У меня есть обстрелянное под Азовом войско, я удвою его, утрою, увеличу в десять раз! Рыцари будут моими обеими руками.
Сефер Гази промолчал. Ему понравился ответ, потому что сам он был из рода сейменов и ненавидел беев. Но знал: без них хану не обойтись. Не приблизит к себе - при первой же возможности они изменят хану. Потому и промолчал.
Они обогнули белую скалу Бакла, въехали в длинное ущелье Ашлама-дере, зажатое с обеих сторон отвесными кручами. В долине, возле Салачика, виднелись красные крыши летного ханского дворца.
- Ты, Ислам, был тут не раз, - начал Сефер Гази, - а, наверное, никогда не присматривался вон к той удивительной скале, которая возвышается справа. А ну-ка, присмотрись получше, что видишь?
Ислам-Гирей поднял голову. Действительно, до сих пор он не замечал: над пропастью нависла огромная скала, размытая дождями: сверху она уже дала трещину и угрожала загородить падением узкий проход. Удивленный Ислам остановился. Со скалы устремило свой взор в сторону стенного Крыма каменное изваяние, похожее на властелина. Грудь и руки закованы в латы, жестокое монгольское лицо, властное и грозное, выдалось вперед, стремительность, гордость и смелость ощущались в каменной статуе. Казалось, вот сейчас протянется рука - и тысячи конных номадов помчатся туда, куда укажет властелин.
- Это ты, Ислам, - такой, какой есть в жизни.
Довольная улыбка промелькнула на костлявом лице калги-султана, блеснула двумя снопами света в темных глазах. Кони шли, Ислам не отрывал взгляда от каменного изображения властелина, а оно с каждым шагом меняло свой облик, тускнело, расплывалось и наконец слилось со скалой.
- Теперь оглянись, - произнес Сефер Гази, когда миновали скалу. - Погляди с этой стороны на ту же самую скалу. Что видишь?
Ислам оглянулся. Над пропастью появилось гигантское чудовище, притаившееся перед хищным прыжком.
- Это ты, Ислам, такой, каким тоже должен быть. Ты увидел две стороны одной и той же сути - власти. Смелость и властность у тебя есть, хитрости должен научиться. А если не научишься, то станешь таким же, как эта скала, когда смотришь на нее спереди. Или же как твой бесталанный брат Бегадыр-хан. Только помни, хитрость не должна быть сильнее мужества рыцаря, потому что тогда ты перехитришь самого себя.
- Мудрый мой учитель, - растроганно произнес Ислам-Гирей. - Ты мое второе лицо, я еще не нашел его в себе. И ниспошли нам аллах удачу - будешь моим первым визирем.
Веки умного старца сузились, снова его лицо покрылось морщинами. Ислам не мог угадать: рад ли его учитель такой перспективе или в душе смеется над неопытным сыном хана?
Вдруг Ислам вспомнил о красавице цыганке, которую он обещал возвысить, когда сам начнет решать свою судьбу. Позвать, чтобы пожелала счастья. Теперь наступил этот час. Сегодня в летнем ханском дворце египетская чародейка осчастливит его.
- Селим! - возбужденно крикнул Ислам, и синеглазый сеймен вихрем подскочил к калге. - Может, ты заглянешь к своим в Салачик?
Юноша опустил голову, ничего не ответил. Ислам помрачнел. Впервые Селим не выражает желания выполнить его приказание.
- Ты у меня и отец, и семья, - сказал Селим. - Больше я никого не знаю.
- Настоящий сеймен! - Ислам довольно похлопал Селима по широкому плечу. - Тогда слушай, что я тебе повелеваю: скачи в Салачик и отыщи мне красавицу цыганку, у которой глаза горят огнем, а стан гибкий, как лоза… - Калга-султан вдруг умолк, он заметил стройную девушку в красном сарафане, которая вышла из-за горы на тропинку. - Подожди, может, это она. Добрые джинны сами ведут ко мне вестников моего счастья. Поезжай ей навстречу и привези сюда! Только немедленно!
Сефер Гази благосклонно улыбнулся.
Спустя минуту Селим вернулся, держа в седле насмерть перепуганную девушку.
Это была не цыганка. Совсем юная красавица, еще ребенок, смотрела на Ислама большими синими глазами, страх постепенно исчезал с ее лица, она не могла оторвать взгляда от рыцаря в голубом кафтане, словно узнавала его: у Ислама странно, по-юношески, замерло сердце - он еще не встречал такой свежей красоты, - и вмиг забыл об индийской чародейке, с которой только что пожелал провести ночь.
- Кто ты такая, девушка? - тихо спросил Ислам, подъезжая ближе. - Не бойся, никто тебе не причинит зла. Кто ты и откуда идешь?
- Я Мальва из Мангуша. Мама послала меня в Салачик за…
- Видно, что ты не цыганка: глаза у тебя голубые, как у моего Селима, и сказал бы я - брат с сестрой встретились, если бы не твои черные как смоль волосы. Сколько тебе лет?
- Двенадцатый…
- Ты красива, - блеснули глаза у Ислам-Гирея.
От этого взгляда Мальва вся вспыхнула, ей стало так жарко, как тогда, во сне, когда вода чародея обмывала ее тело. Словно околдованная, она сползла с Селимова коня и подошла к Исламу.
- Ты знаешь, кто я?
- Знаю… Ты хан.
У Сефера Гази широко открылись глаза. Ислам-Гирей резко нагнулся, поднял девочку и поцеловал ее в щеку.
- Устами дитяти глаголет истина, - сказал учитель. - Спеши, Ислам, удержать пророчество вознаграждением. Ибо сказано: к котлу ума нужен еще и черпак счастья.
- О, вознаграждение тебе, девушка, будет большое, если ты пожелаешь его когда-нибудь получить. - Ислам поднял обе руки к небу. - Аллах свидетель, если я стану ханом, ты будешь третьей, но первой женой Ислам-Гирея. Я найду тебя в Мангуше. Селим, отвези ее до самого села.