Пораженная чудовищной догадкой, Мария попятилась, протянула руки, но они бессильно опустились.
- Ты - мать ханым Мальвы? - спросил еще раз Селим, уже мягче, но все же с недоверием.
- Да, да… - прошептала она. - А ты, ты кто? - спросила она и обессилела. - Кто ты?
- Не полагается воину на службе разговаривать с женщиной, - сурово ответил Селим, но не закрывал ворот, стоял, скованный безумным взглядом этой незнакомой женщины. - Хорошо, - сказал он после минутной паузы, - я доложу кизляр-аге, что к ханым пришла ее мать.
- Кто ты? - не слыша его слов, спрашивала Мария. - Ради жизни твоей матери, скажи, кто ты?
- У меня нет матери. У меня не было ее… - ответил Селим, и печаль тенью облачка промелькнула на его суровом лице и исчезла.
- Кто же родил тебя на свет? Ведь должен был кто-то родить тебя! - воскликнула Мария, и встревоженный Селим попятился к воротам. - Нет, нет! Не закрывай, умоляю! - упала на колони Мария. - Скажи мне только одно: откуда ты пришел сюда?
Селим поднял ее с земли, ласково промолвил:
- Женщина, у тебя помутился разум, уходи отсюда. Не принуждай меня звать сюда евнухов, чтобы прогнали тебя. У тебя, наверное, большое горе, ты ищешь своих детей. Их тут нет. Ханым Мальва родом из Мангуша, меня зовут Селим, а моя мать - старая цыганка Эмине из Салачика. Тут нет твоих детей.
- Но ты-то не цыган, а белый! - уцепилась Мария за кольца закрывавшихся ворот.
Мария овладела собой. Шла по мощеной улице, невольно ускоряя шаг, мимо греческих и армянских магазинов, не слыша зазываний продавцов, наталкивалась на женщин, спешивших на базар в Салачик, и остановилась лишь возле цыганских хижин и темных входов в пещеры.
- Скажите, где живет старуха Эмине? - спрашивала она. - Где живет Эмине?
Ей указали на крайнюю пещеру.
Морщинистая, с распущенными седыми волосами ведьма вышла из пещеры и выставила свои костлявые пальцы, словно хотела ими вцепиться в лицо непрошеной гостьи.
- Что ты ищешь тут? - прошипела она.
- Ты Эмине? - спросила Мария, и в памяти возник цыганский табор на околице села; сдавила грудь старая, уже забытая боль, от которой Мария чуть не лишилась рассудка, когда пропал из сада ее маленький Семенко.
- Я больше не ворожу, - забормотала старуха. - Иди вон туда, - указала рукой на вход в пещеру. - Там моя дочь.
- Нет, нет, я пришла не ворожить… Но у меня есть деньги, и я заплачу тебе… Скажи, откуда у тебя появился Селим, который служит у хана?
Глаза у старухи беспокойно забегали и остановились. Она пронзила Марию недоверчивым взглядом и повернулась, не ответив.
Мария схватила цыганку за руку.
- У меня есть золото, Эмине! Скажи, ты же с Украины привезла его?
- Мы люди кочевые и бывали всюду. Я не могу припомнить, откуда этот парень, которого хан купил у меня.
Мария отвязала от шеи мешочек.
- Тут много золота. Я отдам тебе все, если скажешь, ведьма, где и когда украла этого ребенка, который был белым, как пена на молоке, а глаза у него были синими, как незабудки…
- Уходи, женщина, - прошамкала Эмине, сочувственно взглянув на Марию. - Не ищи утраченного. Он все равно уже не твой, даже если ты его родила…
Мария поплелась назад. В голове шумело, клещами сдавливало виски. Пошла обратно во дворец.
Открылись парадные ворота. Верхом на конях выехали безбородые евнухи, а посредине - тоже на коне - жена хана в парчовой чадре. Узнала Мария, но не тронулась с места, не поднялась. Это не ее дочь, не Мальва - совсем чужая женщина со знакомым лицом. Тут все ненастоящее: и то, что, возможно, ее сын охраняет хана, и то, что Мальва стала ханской женой, и то, что Мария Самойлиха сидит, словно нищая, у ворот дворца… <Разве все это может быть правдой? Нет, это не мы.
Мальва остановила коня, увидев мать, сидящую, согнувшись на мостике, и радостно улыбнулась, прижалась к ней.
И только теперь Мария почувствовала, как с ее груди сползает тяжелый камень скорби, как начал проясняться утомленный мозг и возвращаться утраченный покой.
<Где-то, наверное, живет еще один янычар. Служит убийцам отца. Разве я могу уйти от них?>
Марию охватило чувство покорности, угасали мечты, надежды, не стало Самойлихи. Сидела, съежившись у чужих ворот, словно бездомная собака, ищущая на развалинах потерянных ею щенят.
- Я собралась к тебе, мама, - услышала Мария голос Мальвы и почувствовала прикосновение ее теплых рук к лицу. - Как поживаешь? Здорова ли ты? Почему до сих пор не приходила ко мне?
- Хворала я… А ты, доченька, счастлива? - спросила мать, не глядя на Мальву, чтобы не видеть ее в чужом одеянии, а только слышать родной голос, чувствовать прикосновение дорогих рук.
- Счастлива, хан любит меня, - пролепетала Мальва, и тогда мать посмотрела на нее, потому что какая-то тревожная недоговоренность улавливалась в ее словах. Не почувствовала ли пташка себя невольницей в золотой клетке?
Мальва заметила тревожный взгляд матери и улыбнулась:
- Я, мама, счастлива, лишь бы только ты не убивалась…
- Не беспокойся обо мне. Я буду жить вместе со Стратоном в Мангуше. Коль уж оторвалась от своего родного угла, так и помирать придется под чужим забором… А Стратону будет легче со мной… И тебе… - Мария глянула на воина, стоявшего у ворот, прошептала: - И мне тоже…
- Ты не плачь, мама, - Мальва обняла Марию.
- Почему-то слезы сами текут. - Мария поднялась, показала рукой на Селима. - А ты его знаешь?
- Знаю. Это любимец хана, самый близкий его страж.
<Оба ханские. Оба янычары… Дети, дети, мальвы мои поблекшие>.
Со страхом, сжимая губы, чтобы не разрыдаться, Мария подходила к Селиму. Селим виновато улыбнулся:
- Прости, старуха. Ты какая-то странная, и я не поверил, что ханым - твоя дочь.
Мария прикоснулась к его плечу:
- Я не обижаюсь на тебя. Я буду часто приходить, а ты… ты хоть иногда улыбайся мне… Не удивляйся, почему я спросила, кто твоя мать. Ты напомнил мне моего сына, брата Мальвы, его украли у меня, когда он был еще младенцем… - Мария прикрыла рукой уста, ибо увидела, как вздрогнул Селим, как глаза его впились в лицо женщины, а в руках задрожал бердыш.
- Хан выезжает! Великий хан Крымского улуса Ислам-Гирей! - прозвучал громко голос во дворе.
Селим выпрямился, евнухи подхватили Мальву на руки, усадили на коня.
Мария тенью промелькнула вдоль высокой стены и незаметно исчезла за углом.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Мир развивается сам по себе, и
никакой тиран его не изменит и не
остановит.
Авиценна
Меддах Омар отправился из Скутари в дальнюю дорогу - в Адрианополь. Старец знал, что это путешествие будет последним в его жизни: годы, которым забыл счет, склоняли его все ниже к земле, дряхлое тело просилось на вечный покой. Но ум протестовал против такой смерти, которая неминуемо приходит к человеку. Омар стремился оборвать нить своей жизни там, где она могла бы хоть на мгновение осветить путь другим своим последним пламенем.
Он не верил в победу повстанцев, которые отважно решились напасть на бывшую столицу Османской империи, но все равно шел к ним. Он заранее предвидел смерть вожака кызылбашей Кер-оглы, но знал, что предотвратить восстание невозможно, как нельзя вычеркнуть ни одного дня из года. Ибо развитие нового мира от рождения до победы - это цепь попыток и упорных стремлений, в которых старое служит для того, чтобы из него вырастало новое.
Ведь смерть ювелира Хюсама не прошла бесследно. Поэтому и Омару грешно уходить, не оказав помощи борющимся за правду.
Видимо, такова уж воля всемогущего аллаха, а может быть, это благодарная судьба подлинных служителей искусства, творения которых оцениваются после кончины. То ли при жизни художник собой заслоняет свой труд, то ли просто не верят люди, что этот, на вид ничем не выдающийся человек, который не умеет так гордо, как придворные певцы, стоять рядом со всесильными мира сего, может быть великим. Но вот уходит он, оставляя свои мысли в песне, в затейливой росписи на вазе, в капители мраморной колонны, и спрашивают тогда люди: <Что это за чародей?> Пытаются вспомнить его имя, расспрашивают друг у друга, и на помощь непомнящим приходят всезнающие придворные, которые травили художника при жизни, и говорят: <Это наш великий предшественник>, чтобы хоть как-нибудь примазаться к бессмертию, коль его бессмертных творений при жизни убить не могли.