Мальва посмотрела вверх, и ей захотелось на простор, увидеть небо, то небо, что над Чатырдагом, где можно рукой дотянуться к звездам, где клубятся свободные туманы и ложатся на отдых возле пещер, чтобы окутать прохладой желтые кости тысячи казаков…
Казачка… А они мчатся на конях в горы, им надо спрятаться от неисчислимого войска Кантемира… Клубится дым, выедает глаза, душит, но ни один из них не сдался в плен.
Так зримо предстало перед глазами сказание старого Омара, тронуло сердце, смяло его, сжало. От жгучей тоски ощутила щемящую боль в теле. Эта боль была похожа на любовь, но не совсем, она была жгучая и сладостная, неизвестно почему заставлявшая литься слезы из глаз, и неизведанное чувство вдруг прорвалось в давно забытой песне:
Ой що ж бо то та за чорний ворон…
- Казачка… - прошептала Мальва, идя по узкой дорожке, и вздрогнула: из-за густого куста лавра на нее были устремлены глаза того евнуха, которого она прогнала, выходя из гарема.
Душа содрогнулась от унижения, в груди закипела ярость: хан подсылает скопца, не доверяет ей, а сам не приходит. А сам, наверное, развлекается в других гаремах… Хотела закричать на евнуха, как смеет он не выполнять воли ханской жены, но скопец смотрел на нее нагло, злобно, и она поняла, что евнух сильнее, чем она, он тут хозяин, а она - рабыня. Бросилась бежать - но куда? И сердце охватила нестерпимая горечь по той свободе, которая была уже добыта руками, трудом матери…
Пошла, опустив голову, между клумб с нарциссами, будто покрытых белой пеной, открыла калитку к Соколиной башне - в проходе тоже стоял евнух. И вдруг кроткая ханым сердито крикнула:
- Прочь! - и скопец исчез.
Взбежала по винтовой лестнице наверх, прижалась к решетке. И здесь всюду стены: высокие минареты Ханджами, за ханскими конюшнями - сторожевая башня, массивные ротонды усыпальниц, с запада - стена гарема, и лишь со стороны парадного входа - небольшая щель между сторожевыми башнями, сквозь которую видна улица. Ей хочется туда, а хан не приходит, ей нужно к матери, но как она пойдет, когда хан не приходит, она должна видеть людей живых, сильных, а хан не приходит… И всюду хан, всюду хан, как эти окружающие ее стены, как та цапля возле колодца, а она - золотая рыбка в пышном мраморном бассейне.
И вдруг неожиданно, словно гром среди безоблачного неба, словно пушечный выстрел, со стороны парадных ворот волной ударила дружная песня, самая нежная, материнская, песня ее детства, десятками голосов зазвучала - свежая, свободная, просторная, как небо, отобранное у Мальвы:
Ой, що ж бо то за бурлака,
Що всiх бурлак скликає…
Кто ее здесь поет? Почему здесь? Как случилось, что на улицах Бахчисарая звучит украинская песня, когда-то безразличная Мальве, а теперь такая родная?
Она встала на карниз, еще выше, и перед нею открылось разноцветное море кунтушей и жупанов: может, это из тысячеголовой пещеры пришли чубатые казаки на банкет к хану или отомстить ему? Выбивают пробки из бочек, кружками пьют вино; горят костры, развеваются на ветру языки пламени, разносится запах жареного мяса; дружный хохот, выстрелы из мушкетов - и снова бравая, победоносная песня:
Ой, що ж бо то та за чорний ворон,
Що над морем крякає…
Тоска, созревавшая годами в душе, прорвалась, хлынула слезами.
- Кто вы? Откуда вы? - в изнеможении трясла Мальва самшитовую решетку.
Неделю тому назад Ислам-Гирей бесцеремонно и грубо изгнал купцов за пределы дворца - ему сообщили, что к нему едет Тугай-бей со свитой и вместе с ним возвращается в Бахчисарай Сефер Гази.
Хан неподвижно стоял посреди комнаты в ожидании, забыв о своем ханском сане, когда вошли они оба, такие нужные ему сейчас, сильные мужи Крыма. Какой же силой обладал Тугай-бей, что осмелился ввести во дворец изгнанника Сефера Гази?
В черной меховой шубе с бобровым воротником и в зеленом тюрбане у порога стоял учитель, которого предал воспитанник. Те же прищуренные глаза с узкими щелками, по которым не узнаешь, доволен он или гневается, такое же морщинистое лицо и редкая бородка. Рядом с ним холодно-мрачный Тугай-бей в ярко-желтом плаще. Он слегка наклонил голову, подчеркивая сдержанным поклоном свою независимость от хана.
- Эфенди Сефер Гази пожелал увидеться с тобой, великий хакан. Он хочет дожить свой век в Бахчисарае, ширинский бей об этом знает, и теперь ничто не угрожает твоему аталику. Пусть только один волос упадет с бороды Сефера Гази, и ор-бей Тугай покажет наглецам силу неисчислимых ногайцев.
Темные глаза Ислама спрятались под веками, словно хотели скрыть радость перед Тугаем.
- Сеферу Гази, - сказал он, - рано еще думать о стариковском отдыхе. Он возвратился в Бахчисарай как благороднейший советник хана, уполномоченный и доверенный ага.
На мгновение раскрылись глаза старика, и снова веки сошлись. Сефер Гази поклонился хану.
Ислам Гирей ответил учителю тоже поклоном. Ему хотелось обнять старика, но рядом стоял с напускной гордостью Тугай-бей, нельзя было давать волю чувствам. А в голове роились те же мысли, что и прежде: не хитрее ли Тугай злобных Ширинов, которые пытались подчинить себе хана силой? И почему именно сегодня он приехал вместе с Сефером Гази в Бахчисарай?
- Хан, - промолвил Тугай-бей, не меняя стального тона в голосе, - к тебе направляются послы из Запорожья.
Хан вздрогнул, это известие было слишком неожиданным для него.
- Послы из Запорожья? От польского короля? Не решил ли Ляхистан уплатить дань?
Тугай-бей улыбнулся кончиками губ. Сказал:
- К тебе едет сам гетман войска Запорожского Богдан Хмельницкий,* который не признал себя подданным Ляхистана. Мы вчера встретились с ним на Перекопе. Я давно знаю его. Это большого ума и храбрости полководец. Он хочет начать войну с ляхами и едет к тебе просить помощи. Воля твоя. Но отказывать ему не следует. Только надо быть осторожнее с ним. Он хитер, как лис, юркий, как змей. И горд. У меня, бывшего друга, отказался взять фураж и баранов. Он также не желает останавливаться в Биюк-яшлаве, в нашем посольском стане. У него есть знакомые на Армянской улице.
_______________
* Сведения о поездке Б. Хмельницкого в Бахчисарай для
переговоров с ханом Ислам-Гиреем имеются в сравнительно поздней
(начала XVIII века) казацкой летописи С. Величко. Согласно другим
источникам Хмельницкий отправил в Крым два посольства: первое
возглавил Клыша, второе - Кондрат Бурляй.
Хан сел на миндэр, оперся локтем на подушку. Долго молчал.
- Тугай, останься на несколько дней в Бахчисарае, - сказал наконец хан.
- Останусь, хан, - мягче, чем когда-либо, промолвил Тугай-бей. - Собирался я этой весной выступить против казаков: гибнет скот, падают лошади, снова голод в Ногайской степи. А теперь я готов со своей ордой идти вслед за казаками. Выиграет Хмельницкий с нашей помощью - приведем большой ясырь из Польши, проиграют казаки - с них возьму живую дань.
- Пускай благословит наши намерения аллах, - произнес хан. - Сефер, - обратился он к учителю, - прикажи угостить казацких послов как весьма уважаемых гостей.
В конце марта на вершине Топ-кая остановилось несколько всадников на легких аргамаках - в атласных жупанах, в шапках с красными шлыками.
Впереди отряда стояли три всадника: богатырского роста длинноусый казак в суконном кунтуше, в меховой шапке с двумя пышными перьями посредине - беглец от шляхетской расправы гетман войска Запорожского Зиновий - Богдан Хмельницкий; справа - старше его по возрасту - кропивенский полковник Филон Джеджалий*; слева - юноша в белой свитке, Тимош Хмельницкий**.
_______________
* Ф. Д ж а л а л и й (Д ж е д ж а л и й) был накануне