— Чего повторять-то, я уже все это сказала, — язвительно обрывает ее Мену, видимо желая поставить Фальвину на место.
Мне надоела эта вечная тирания, и я в свою очередь хочу поставить на место Мену.
— Все правильно, Фальвина.
Ее отвисшие щеки отвисают еще сильнее, она поглядывает кругом, самодовольно улыбаясь.
— У нас как-то уже уперли лошадь, не в обиду кое-кому будет сказано, — добавляет Пейсу, глядя, как бедняга Жаке ежится на своем стуле. — Почему бы не спереть и корову на лугу?
— Только одну? — спрашиваю я. — А почему бы не всех трех? В Ла-Роке пять лошадей. Для этого вполне хватит пяти человек на лошадях. Они прискачут сюда, ухлопают наших часовых, и прощай коровушки!
Я рад, что сумел приплести в разговор лошадей, у меня есть на то свои соображения.
— Мы вооружены, — говорит Колеи.
Я смотрю на него.
— Они тоже. И лучше, чем мы. У нас всего четыре ружья, в Ла-Роке их десять, и, как сказал Фюльбер, патронов у них вполне достаточно. Про нас, к сожалению, этого не скажешь.
Молчание. Мы со страхом думаем о войне, которая может вспыхнуть между Мальвилем и Ла-Роком.
— Я даже такого и помыслить не могу, — говорит Мену, качая головой. — Ведь люди-то там вроде как бы свои. И все они такие славные.
Я показываю ей на новеньких.
— Славные, а эти что, разве не славные? И тем не менее ты знаешь, как все получилось. — И добавляю на местном наречии: — Паршивая овца все стадо портит.
— Вот уж это точно, — поддакивает Фальвина. Она очень довольна, что может отплатить мне любезностью за любезность, а заодно, ничем не рискуя, осадить Мену. Но Мену вполне согласна со мной, как и Колен и Пейсу.
— Ты прав, Эмманюэль, — говорит Мейсонье, поднимая глаза вверх и для ясности показывая пальцем в сторону донжона. И повторяет по-местному: — Паршивая овца все стадо портит.
Я вижу, как Тома, слегка наклонившись к Мейсонье, просит перевести ему на французский пословицу и вполне одобряет ее. Вот она, сила вековых стереотипов! Пословица привела к единодушию. Примирила фюльберистов с антифюльберистами. Мы только расходились в том, что стоит за словами: «паршивая овца». Для одних было ясно, кто эта овца, для других — нет.
После своей удачной реплики я не произношу больше ни слова. Мы топчемся на месте. Спор становится вялым, и я не пытаюсь его оживить. В голосах, движениях, в какой-то особой нервозности чувствуется усталость. Тем лучше, пусть как следует устанут, я жду.
Ждать приходится недолго, уже через минуту Колен спрашивает:
— Ну а сам-то ты что об этом думаешь, Эмманюэль?
— Я? Я как большинство.
Они смотрят на меня. Их озадачивает моя скромность. Всех, кроме Тома, он иронически поглядывает в мою сторону. Но он не произносит ни слова. Тома делает определенные успехи. Становится осмотрительным.
Я молчу. Как я и рассчитывал, они начинают настаивать.
— Все-таки, Эмманюэль, — говорит Пейсу, — ведь есть же у тебя какая-то мыслишка на этот счет?
— Да в общем кое-какие соображения есть. Прежде всего я считаю, что все эти россказни про голодных детей — чистый шантаж, просто хотят выманить у нас корову. (Естественно, «хотят» столь же неопределенно, как и «паршивая овца».) Вот представь, Мену, — я перехожу на местный диалект, — себя с маленьким Момо на руках, и у тебя нет ни капли молока, нечем его кормить, но ты все-таки отказываешься доверить его людям, у которых молоко есть. Мало того, у тебя хватает наглости заявить: «На кой черт мне ваше молоко. Подавайте нам с Момо корову».
Я повторил только то, что несколько минут назад уже сказал Тома. Но я сделал это куда конкретней. Та же мучка, да другие ручки. Я угодил в самую цель, это видно по их лицам.
— Так вот, — продолжаю я, помолчав немного, — когда мы приедем в Ла-Рок, мы разберемся в этой истории и спросим у матерей, что они думают. А пока, как вы сами сказали, у нас три коровы, у них — ни одной. И вы считаете, что, пользуясь этим, их могут настроить против нас (кто «может», по-прежнему неясно) и внушить им все что угодно. И как вы сами понимаете, хорошего тут ждать нечего, ведь их больше и они лучше вооружены.
Молчание.
— Что ж делать-то? — спрашивает Пейсу в полной растерянности. — Значит, Эмманюэль, по-твоему, придется им отдать корову?
Но я тут же прерываю его.
— Отдать им корову! Ну нет! Никогда в жизни! Просто отдать — это все равно что уплатить им десятину, как справедливо сказал Мейсонье. Словно они имеют на это какое-то право! Право города жить на дармовщинку за счет деревни. Этого еще не хватало! Да сами же ларокезцы перестанут нас уважать, если мы отдадим им корову.