— Что именно подразумевают в Ла-Роке под жизнью не слишком примерной?
— Не слишком примерной в отношении женщин…
Я размышляю. Я не хочу оставить без ответа подобную фразу. Но мне не хочется также ни ссоры, ни разрыва. Я стараюсь найти наиболее обтекаемую форму.
— Ты сам знаешь, Фюльбер, — говорю я наконец, — как трудно здоровым мужчинам, таким, как мы с тобой, обойтись без женщины.
При этих словах я поднимаю веки и в упор смотрю на него. Но он и бровью не ведет. Сидит с невозмутимым видом. Тут Фюльбер, пожалуй, переигрывает. Ведь явившись к нам под личиной человека, «пораженного недугом» и «одной ногой стоящего уже в могиле», он должен был бы по крайней мере протестовать против того, что я приписал ему крепкое здоровье. Впрочем, это доказывает, что в моей фразе его поразило вовсе не это.
Вдруг он улыбается.
— Может быть, тебе, Эмманюэль, неприятно отвечать на мои вопросы? Я совсем не собираюсь насильно тебя исповедовать.
И снова я не возвращаю ему улыбку. Я говорю серьезно, почти холодно:
— Нет, почему же неприятно,
Тогда он продолжает.
— Когда в последний раз ты исповедовался и принимал святое причастие?
— Лет пятнадцати.
— Говорят, что ты всегда находился под сильным влиянием своего дяди — протестанта.
Нет, голыми руками нас не возьмешь! Я решительно отбрасываю его подозрения в ереси.
— Да, дядя мой был протестант. Но я-то католик.
— Однако ты равнодушен к вопросам религии. Да, еще недавно был равнодушен,
— А разве теперь что-то изменилось?
— Ты сам должен это знать.
Мой голос звучит не слишком любезно, и прекрасные косые глаза моргают раз, другой.
— Эмманюэль, — говорит он мне своим глубоким баритоном, — если ты имеешь в виду вечерние чтения Ветхого Завета, я должен тебе сказать, что, отдавая должное чистоте твоих помыслов, я все же не думаю, что они приносят большую пользу твоим товарищам.
— Они сами просили, чтобы я им читал.
— Знаю, — говорит он с раздражением.
Я молчу, я не собираюсь даже что-либо выяснять. Впрочем, мне все и так ясно.
— Я предполагаю, — продолжает Фюльбер, — обучить викария в Ла-Роке и с твоего позволения назначить его к вам, в Мальвиль.
Я смотрю на него с наигранным изумлением.
— Послушай, Фюльбер, разве ты вправе рукоположить священника? Ведь ты же не епископ…
Он смиренно опускает веки.
— В обычное время, конечно, нет. Но обстоятельства сейчас исключительные. Церковь не должна исчезнуть. Что будет, если я завтра умру? Не оставив преемника?
Это уже сверхнаглость, и ее нельзя спустить ему с рук. Я улыбаюсь.
— Конечно, — говорю я с улыбкой. — Конечно, понятно, что в наше время невозможно пройти курс в семинарии Кагора, вместе с Серюрье или даже без него.
И тут он выдал себя. Хотя ничто не дрогнуло в его лице, но в глазах на долю секунды вспыхнул огонек. Опасный он человек. В этом мелькнувшем взгляде я прочел жестокость и с трудом сдерживаемую ярость. Я понял также, что Фюльбер не из трусливых. И что на более открытый вызов он не преминул бы нанести ответный удар.
— Ты разве не знаешь, — начал он с потрясающим спокойствием, — что у первых христиан священник избирался на сходе верующих. Исходя из этого, я могу поставить кандидатуру своего избранника на голосование верующих Ла-Рока.
— Мальвиля, — поправляю я сухим тоном. — Верующих Мальвиля, поскольку служить-то он будет у нас.
Мое замечание он даже не удостаивает ответом. Фюльбер предпочитает вновь свернуть на более надежную почву.
— Я вижу, — начинает он прежним внушительным тоном, — ты не пришел на исповедь. Ты что же, принципиальный противник исповеди?
Снова ловушка для еретика!
— Отнюдь нет, — говорю я решительно. — Но мне лично исповедь не приносит облегчения.
— Не приносит облегчения? — восклицает он с великолепно разыгранным негодованием.
— Нет.
Так как я замолкаю, он спрашивает уже более мягким тоном:
— Объяснись, пожалуйста.
— Дело в том, что, даже если мне и отпущены грехи, я все равно продолжаю упрекать себя в них.
Впрочем, это действительно так. Я обладаю той несчастной разновидностью совести, что не поддается очищению. В моей памяти в малейших подробностях еще живет случай, происшедший пятнадцать лет назад, который заставил меня убедиться, как, действительно, мало значит для моей совести исповедь. Поступок очень жестокий, хотя было в нем еще много ребяческого, но угрызения совести почти с прежней силой продолжают мучить меня еще и посейчас, спустя столько лет.