Тома, Мейсонье, Пейсу и Мену уставились на Армана с молчаливым укором. Я тоже глядел на него. За нас — семья. На нашей стороне — священные узы родства!
Желая скрыть замешательство, Арман уткнул свой приплюснутый нос в стакан и высосал вино до дна.
— Еще стаканчик, Арман?
— Не откажусь.
Мену заворчала, однако налила. Я чокнулся с Арманом, но пить не стал.
— В чем они и впрямь виноваты, — рассудительно продолжал я беспристрастным тоном, — так это что они не спросили разрешения у Марселя.
— И у Фюльбера, — добавил Арман, опорожнивший до половины и второй стакан.
Но я не намерен был делать ему такую уступку.
— У Марселя, а тот сообщил бы Фюльберу.
Не настолько Арман был глуп, чтобы не уловить оттенка. Но рассуждать о ларокезских указах в Мальвиле он не решился. Одним глотком осушив стакан, он доставил его на стол. Тщетны были бы все старания Момо — на донышке не осталось ни капли.
— Ну а дальше что? — спросил Арман.
— А то, что через две недели мы отвезем их в Ла-Рок, — сказал я вставая. — Передай это от меня Марселю.
Я не решался взглянуть в тот угол, где сидел Тома, Арман покосился на бутылку, но, коль скоро я не выразил намерения предложить ему третий стакан, он встал и, не сказав ни слова, даже не поблагодарив, выбрался из кухни. Думаю, просто от неловкости: когда люди его не боялись, он не знал, как себя с ними держать.
Момо взнуздывал счастливого Фараона. Ведро у его ног было пусто — вылизано подчистую, до последнего зернышка. И всадник, и конь пустились восвояси, обоих хорошо угостили, но благодарность испытывал только конь. Он-то не забудет Мальвиль.
— До свидания, Арман.
— До свидания, — буркнул всадник.
Я не сразу захлопнул за ним ворота. Я смотрел ему вслед. Мне хотелось, чтобы он отъехал подальше и не услышал бушеваний Тома. Не спеша закрыл створки ворот, задвинул щеколду, повернул в замке громадный ключ.
Взрыв оказался еще сильнее, чем я ожидал.
— Как понять эту гнусность? — кричал Тома, наступая на меня и глядя прямо мне в лицо выкаченными от ярости глазами.
Я выпрямился, молча взглянул на него и, круто повернувшись, зашагал к подъемному мосту. Я слышал, как за моей спиной Пейсу выговаривал ему:
— Не много же толку от твоей учености, парень, раз ты такой болван. Ты что, вправду поверил, что Эмманюэль отдаст девчонок? Плохо же ты его знаешь!
— Но тогда, — орал Тома (потому что он именно орал), — к чему все эти выкрутасы?
— А ты спроси у него самого, может, он тебе и объяснит, — резко оборвал его Мейсонье.
Я услышал за собой чьи-то быстрые шаги. Это был Тома. Он зашагал рядом со мной. Разумеется, я его не замечал. Глядел на мост. Шел все так же быстро, руки в карманы, подбородок кверху.
— Прости меня, — проговорил он беззвучно.
— Плевал я на твои извинения, мы не в гостиной.
Начало мало обнадеживающее. Но ему ничего не оставалось, как стоять на своем.
— Пейсу говорит, что ты не отдашь девочек.
— Пейсу ошибается. Завтра я вас обвенчаю, а через две недели отошлю Кати в Ла-Рок — пусть Фюльбер с ней позабавится.
Эта шуточка сомнительного вкуса неизвестно почему его успокоила.
— Но к чему же тогда вся эта комедия? — спросил он жалобным тоном, что было ему отнюдь не свойственно. — Ничего не понимаю.
— Не понимаешь, потому что думаешь только о себе.
— О себе?
— А Марсель? О нем ты подумал?
— А почему я должен думать о Марселе?
— Потому что расплачиваться-то придется ему.
— Расплачиваться?
— Да, неприятностями, урезанным пайком и всем прочим.
Наступило короткое молчание.
— Я ведь этого не знал, — сказал Тома покаянным голосом.
— Вот почему я пожал руку этому гаду, — продолжал я, — и изобразил ему все как проделку двух девчонок. Чтобы отвести подозрения от Марселя.
— А что будет через две недели?
Все-таки еще беспокоится, болван.
— Да ведь это же ясно как день. Напишу Фюльберу, что вы с Кати влюбились друг в друга, что я вас обвенчал и что Кати, естественно, должна жить при муже.
— А кто помешает Фюльберу тогда выместить злобу на Марселе?
— За что же? События приняли непредвиденный оборот — и придется ему помалкивать. Предварительного сговора не было. Марсель ни при чем.
И я закончил довольно холодно:
— Вот причина всех этих выкрутасов, как ты выражаешься.
Долгое молчание.
— Ты сердишься, Эмманюэль?
Пожав плечами, я расстался с ним и пошел обратно — к Пейсу и Мейсонье. Надо было еще уладить вопрос с комнатой. Ну и молодцы! Они не просто согласились, чтобы их переселили, но согласились с радостью.