— Колен, — громко произнес я. — Не к чему ждать моего возвращения. Расскажи им все. Приказ только один — пока мы не вернемся, ни под каким видом не покидать Мальвиль. Все прочее на твое усмотрение.
Он словно бы очнулся и даже махнул мне рукой, но не тронулся с места, хотя Эвелина, Кати и Мьетта, выскочив за развороченные ворота палисада, бежали следом за повозкой по дороге. Стараясь перекрыть стук копыт Малабара и скрип колес, я крикнул Мьетте, чтобы она приглядела за Коленом, который что-то у нас захандрил.
Жаке стоя правил, Тома сидел рядом со мной, Пейсу — напротив, чуть не упираясь своими длинными ножищами в мои.
— Я сообщу тебе кое-что, что тебя удивит, — сказал Тома. — Я просмотрел бумаги Вильмена. Никакой он не офицер. Он бухгалтер.
Я рассмеялся. Тома и бровью не повел. Он не видел тут ничего смешного. То, что Вильмен выдавал себя не за того, кем он был на самом деле, Тома считал еще одним преступлением. А я нет. Меня это даже не особенно удивило. По рассказам Эрве у меня, уже давно создалось впечатление, что Вильмен слишком усердствует, переигрывает. Но подумать только: один лжесвящеиник, другой лжедесантник! Самозванец на самозванце! Уж не знамение ли это новых времен?
Тома протянул мне удостоверение Вильмена — я мельком поглядел на него и сунул в карман. В свою очередь я рассказал товарищам, что Фюльбер был одним из главных виновников опасности, которую мы только что пережили. Пейсу чертыхнулся. Тома молча стиснул зубы.
Там, где мы устроили засаду, теперь нас поджидали Мейсонье, Эрве, Морис и пленные. Мы посадили их всех на повозку и погрузили на нее винтовки, базуку, патроны и велосипед. Девять человек — груз немалый, даже для нашего Малабара, поэтому на самых крутых подъемах мы все, кроме Жаке, слезали с повозки, чтобы жеребцу было полегче. Воспользовавшись этим, я изложил товарищам свой план.
— Сначала ответь на мой вопрос, Бюр. Вы с Жанне провинились в чем-нибудь перед жителями Ла-Рока?
— В чем же мы могли перед ними провиниться? — ответил Бюр даже с обидой в голосе.
— Мало ли в чем. В жестокостях, в «излишествах».
— Я скажу тебе напрямик, — объявил Бюр, весь так и лучась добродетелью. — Жестокость не в моем характере, да и не в характере Жанне. И уже если начистоту, — добавил он во внезапном приливе откровенности, — у меня и случая-то подходящего не было. При Вильмене какие у новичка права? Если б ветеранам только почудилось, что я помышляю насчет «излишеств», они бы мне показали, где раки зимуют.
Краем уха я услышал, как Пейсу за моей спиной спросил у Мейсонье, что значит «излишества».
— Еще вопрос, — продолжал я. — Южные ворота в Ла-Роке охраняются?
— Да, — ответил Жанне. — Вильмен поставил часовым одного парня из Ла-Рока: какой-то Фабре… Фабре — не помню, как дальше.
— Может, Фабрелатр?
— Точно.
— Ты чего? Чего там? — Это Пейсу, услышав мой хохот, нагнал нас.
Я пояснил. Тогда рассмеялся и он.
— И Фабрелатру дали винтовку?
— Да.
Смех усилился.
— Тогда нет ничего проще, — продолжал я. — Мы подъедем к Ла-Року, но подойдут к воротам только Бюр и Жанне. Им откроют. Мы обезоружим Фабрелатра, и Жаке останется сторожить его вместе с Малабаром.
Я выдержал паузу
— И вот тут-то и начнется спектакль, — закончил я, весело подмигнув Бюру.
Он заулыбался в ответ. Он был счастлив, что мы теперь с ним вроде бы сообщники. Он увидел в этом доброе предзнаменование. Тем более что я развернул сверток, который захватил с собой Пейсу, и раздал всем по бутерброду. Бюр и Жанне пришли в восторг от домашнего хлеба, в особенности Бюр, как повар-профессионал.
— Сами выпекаете хлеб? — с почтением спросил он.
— А то кто же! — ответил Пейсу. — В Мальвиле у нас есть мастера на все руки. И пекари, и каменщики, и слесаря, и кровельщики. Есть даже собственный кюре — Эмманюэль. А каменщик — это я, — скромно добавил он.
Само собой, Пейсу не станет распространяться о том, как он надстроил крепостную стену, но я догадываюсь, что он подумал именно о ней и мысль о собственном шедевре, который простоит века, согревает ему сердце.
— Одна загвоздка — дрожжи, — вмешался в разговор Жаке с высоты повозки. — Скоро они у нас все выйдут.