Я снял со своего карабина оптический прицел. Он только мешал мне целиться, хотя бы просто из-за своих размеров. И тихо сказал:
— Тома, как только я дважды выстрелю, высунься из-за стены, пальни наугад пару раз и тут же переползай на другое место.
Тома пополз. Я следил за ним взглядом. Как только он занял новую позицию, я оттянул взвод предохранителя, встал на колени, пригнул голову чуть не к самой земле, держа карабин обеими руками почти параллельно стене. Потом резко вскочил на ноги, вскинул ружье на плечо, успев при этом, как мне показалось, заметить торчащую из-за орешины верхушку лука, два раза выстрелил и снова нырнул вниз. И тут же, пока я отползал со своего места, раздались два выстрела Тома, они прозвучали гораздо внушительнее, чем слабенькие и сухие разрывы моих пуль.
Мы ждали ответа. Но ответа не было. Вдруг, к моему великому изумлению, я увидел, что Тома в каких-нибудь десяти метрах от меня поднимается с земли и стоит как ни в чем не бывало, привалившись бедром к стенке, вскинув ружье к плечу. Если возможно прорычать шепотом, то я сделал именно это:
— Ложись!
— Они подняли белый флаг, — спокойно ответил он, поворачиваясь ко мне с медлительностью, от которой можно было сойти с ума.
— Ложись, тебе говорят! — с яростью прокричал я.
Тома повиновался. Я подполз к бойнице и взглянул оттуда на стену, за которой прятались наши враги. Невидимая рука размахивала над стеной луком — на сей раз мы его прекрасно видели, — к дуге лука был привязан белый носовой платок. Я поднес бинокль к глазам и, оглядев всю стену, не заметил ничего подозрительного. Тогда, убрав бинокль, я сложил руки рупором и, приставив ко рту, прокричал на местном наречии:
— Чего ты размахался своей белой тряпкой?
Ответа не последовало. Я повторил вопрос по-французски.
— Я сдаюсь! — ответил мне по-французски молодой голос.
Я прокричал:
— Тогда возьми свой лук, подыми его обеими руками над головой и спускайся сюда.
В ответ ни звука. Я снова схватил бинокль. Лук и белый флаг будто замерли. Тома почесал ногу и переменил позу. Я сделал ему знак, чтобы он не шевелился, и стал напряженно вслушиваться. Мертвая тишина.
Обождав минуту, я прокричал, по-прежнему не опуская бинокля:
— Ну, чего ж ты ждешь?
— А вы не пристрелите меня? — спросил голос.
— Конечно, нет.
Прошло еще несколько секунд, потом я увидел, как из-за стены появился человек — в бинокль он мне показался гигантом, — он держал лук обеими руками над головой, как я ему приказал. Я отложил бинокль в сторону и схватил карабин.
— Тома!
— Да!
— Когда он будет здесь, укройся за бойницей и не зевай. Не спускай глаз со стены.
— Понял.
С каждой минутой фигура человека все вырастала. Шел он очень быстро, почти бежал. К моему великому удивлению, он оказался совсем молодым парнем с рыжевато-белокурыми волосами. Небритый. Дойдя до нашей стенки, он остановился.
Я сказал:
— Перебрасывай к нам лук и давай перелезай через стену, потом сцепи руки на затылке и встань на колени. Помни, что у меня в обойме восемь пуль.
Он выполнил все неукоснительно. Это был высокий, крепкого сложения парень в выгоревших джинсах, клетчатой залатанной рубахе и в старой коричневой куртке, треснувшей по швам на плече. Он был бледен и не поднимал глаз.
— А ну, смотри мне в лицо.
Он поднял веки, и меня поразило выражение его глаз. Такого уж я никак не ожидал. В его взгляде не было ни хитрости, ни жестокости. Напротив. На меня смотрели совсем мальчишечьи глаза, карие с золотистыми искрами, которые удивительно шли к его круглому лицу с мягким носом и крупным пухлогубым ртом. Все в нем было простодушно, все естественно. Я велел ему смотреть на меня: он посмотрел. Со стыдом, со страхом, будто ребенок, знающий, что сейчас его ждет взбучка. Я сел метрах в двух от парня, наставив на него дуло карабина. И спросил, не повышая голоса:
— Ты один?
— Да.
Ответ прозвучал как-то слишком поспешно.
— Слушай меня хорошенько. Я повторяю: ты один?
— Да. (В голосе едва уловимое колебание.)
Неожиданно я заговорил о другом:
— Сколько стрел у тебя осталось?
— Там?
— Да.
Он задумался.
— С десяток будет, — сказал он не слишком уверенно и добавил: — А может, меньше.
Странный стрелок: даже не удосужился подсчитать свои боеприпасы. Я сказал:
— Будем считать, что десять.
— Десять… да, должно быть, десять.
Я посмотрел на него и вдруг напористо, грубым тоном спросил:
— Тогда почему же, если у тебя осталось еще целых десять стрел, ты решил сдаться?