Он покраснел, раскрыл было рот, глаза его забегали, он как будто потерял дар речи. Такого вопроса он никак не ожидал. Я застал его врасплох. Парень окончательно растерялся, не в силах придумать что-либо в ответ, да и вообще вымолвить хоть слово. Я грубо прикрикнул:
— Повернись ко мне спиной и положи руки на затылок.
Он тяжело повернулся на коленях.
— Сядь на корточки.
Повиновался.
— Теперь слушай. Я сейчас задам тебе вопрос. Всего одни. Если соврешь, я тут же продырявлю тебе башку.
Я приставил дуло карабина к его затылку:
— Усек?
— Да, — ответил он еле слышно.
Я чувствовал, как он весь трясется под напором моего карабина.
— Теперь слушай. Повторять вопрос дважды я не стану. Наврешь — тут же стреляю. — Затем, помолчав секунду, так же быстро и резко спросил: — Кто еще был за стеной?
Почти невнятно парень ответил:
— Отец.
— Еще кто?
— Больше никого.
Я с силой нажал дулом ему на затылок.
— Кто еще?
Он ответил без колебания:
— Больше никого.
На этот раз он не лгал, я был уверен.
— У отца есть лук?
— Нет. Только ружье.
Я видел, как Тома повернулся в нашу сторону с ошеломленным видом. Я махнул ему, чтобы он продолжал наблюдение, а сам, изумленный не меньше его, переспросил:
— Ружье?
— Да. Двуствольное охотничье ружье.
— Значит, у твоего отца — ружье, а лук твой?
— Нет, у меня нет ничего.
— Почему?
— Отец мне не разрешает дотрагиваться до своего ружья.
— А до лука?
— И до лука тоже.
— Почему?
— Не доверяет мне.
Миленькие семейные отношения. Я, кажется, начинаю понемногу понимать, что представляют собой «троглодиты».
— Это отец велел тебе сдаться?
— Да.
— И сказать, что ты тут один?
— Да.
Понятно, считая войну оконченной, мы бы доверчиво встали и, уже ничего не опасаясь, отправились за своей Амарантой и угодили бы в самую пасть к папаше, который поджидал нас за стеною со своей двустволкой. По выстрелу на каждого.
Я стиснул зубы и жестко произнес:
— Снимай ремень с брюк.
Он повиновался и тут же — я ничего еще не успел сказать — снова сцепил на макушке пальцы. Его покорность вызывала у меня даже жалость: несмотря на свой рост и могучие плечи, передо мной был, в сущности, мальчишка. Мальчишка, запуганный отцом, а теперь трепещущий от страха передо мной. Я велел ему сложить руки за спиной и связал их его собственным ремнем. Уже проделав эту операцию, я вспомнил, что у меня в кармане лежит веревка, пригодилась и она: веревкой я связал парню ноги. Затем, сорвав с лука носовой платок, я заткнул ему рот. Я проделал все это достаточно проворно и решительно, однако испытывая при этом чувство некой раздвоенности, будто смотрел иа свои действия со стороны, как на актера в фильме. Я опустился на колени рядом с Тома.
— Слышал?
— Да.
Он повернулся ко мне, лицо его казалось бледней обычного. И тихо, с каким-то особым оттенком в голосе, что у него могло сойти даже за волнение, проговорил:
— Спасибо.
— За что?
— За то, что ты заставил меня только что лечь.
Я не ответил. Надо было что-то придумать. Теперь отец уже понял, что его западня раскрыта, но просто так он своей позиции, конечно, не покинет. А мы не можем ни оставаться здесь, ни уйти отсюда.
— Тома, — выдохнул я.
— Что?
— Следи за стеной, за скалой и за холмом. А я попытаюсь обойти его по холму.
— Он тебя заметит.
— Не сразу. Но если ты сам заметишь хоть что-нибудь, даже дуло ружья, стреляй. Сколько хватит пуль. Чтобы он не мог поднять головы.
Я пополз вдоль стенки по направлению к холму. Через несколько метров рука с зажатым в ней карабином взмокла от пота и сердце начало лихорадочно колотиться. Но я радовался, что так ловко провел «троглодита». Я чувствовал себя уверенным, собранным.
От холма, лежащего на «ничейной земле» между двумя вражескими стенками, в маленькую долину плавно спускался отрог. Я надеялся незаметно взобраться на него и таким образом очутиться выше позиций противника. Но я не рассчитал трудности подъема. Склон отрога оказался гораздо круче, чем я предполагал, каменистая почва отчаянно крошилась у меня под ногами, и вокруг не было ни единой веточки, за которую можно уцепиться. Пришлось перекинуть карабин за плечо, чтобы помогать себе обеими руками. Минут через десять я уже весь взопрел, ноги у меня дрожали, и я так задохся, что остановился перевести дыхание. Едва удерживаясь на кончиках пальцев, я стоял, вцепившись обеими руками в камни. В нескольких метрах над собой я видел вершину отрога, вернее, то место, где он сливался с рельефом самого холма. Если я и доберусь до него, я послужу прекрасной мишенью для человека, затаившегося за своей стеной, и я с отчаянием подумал о том, смогу ли я сохранить равновесие, перебрасывая карабин вперед и прицеливаясь. Я стоял, а глаза мне заливал пот, руки и ноги дрожали от нечеловеческого напряжения, грудь разрывалась от тяжкого дыхания, я совсем выбился из сил и уже готов был отказаться от своего плана и начать спускаться вниз. Мне вдруг почему-то вспомнился Жермен. Вернее, мне как наяву представился Жермен, когда, сбросив пиджак, он пилил дрова во дворе фермы «Семь Буков». Был он тучный, огромного роста. Он страдал эмфиземой легких и от любого физического усилия начинал тяжело, по-особому дышать: прерывисто, со свистом, будто вот-вот задохнется. Когда, наконец, я немного отдышался и у меня перестало стучать в висках, я вдруг осознал потрясшую меня истину. Я только что слышал дыхание Жермена. Так тяжело дышал вовсе не я, мне это только казалось. Совершенно отчетливо я слышал чужое дыхание, оно доносилось ко мне с той стороны отрога, нас разделяла лишь толща песчаника всего в несколько метров. Значит, «троглодит» тоже взбирается по другому склону и сейчас наши пути сойдутся.