Но я везучая, и однажды, по-моему, это были осенние школьные каникулы, из Америки приехал папин друг – известный на весь мир хирург, академик. Он там преподавал и привёз невиданный аппарат, который шлифует кожу, делая ее гладкой, как попка младенца. Так в стране загнивающего капитализма дамы боролись с морщинами и другими несовершенствами кожи. Работать этой диковиной штукой академик особо не умел, но был готов на мне поучиться, если я не боюсь боли и согласна на эксперимент.
На шлифовку я согласилась, не задумываясь. Какие последствия меня ждут, не взвешивала. Главное, что больше не будет этих мелких уродливых рубцов. В академика я верила, как в Бога, хотя в Бога тогда никто не верил. Но не важно. Наконец кто-то волшебным образом может избавить меня от шрамов на лице. Тем более, папин друг – великий человек. Родители на кухне шептались, что он из женщины сделал мужчину. Или наоборот, не помню уже. Так что какая-то там шлифовка ему – вообще раз плюнуть.
Наступил первый день каникул, и мы с папой поехали в Институт травматологии. Обычная больница, серые коридоры, на фоне этого уныния кабинет академика выглядел по-фирменному. Светлые стены, увешанные фотографиями известных пациентов и друзей, грамоты, медали, стильная белая мебель, кожаные диваны. И сам хозяин кабинета – высокий, статный, с легким загаром голубоглазый красавец. Тогда мне показалось, что я попала на съёмочную площадку американского фильма про больницу, или мне все это снится.
Светило подошёл ко мне, взял за подбородок, повернул лицо к свету, потрогал шрамы, что-то сказал отцу, я не расслышала. Просто любовалась этим взрослым роскошным мужчиной с голубыми пронзительными глазами, ощущала прикосновения его сильных пальцев на своём лице, наслаждалась низким бархатным тембром, вдыхала аромат заграничного парфюма. Сейчас звучит эротично, но тогда, в 1986-м, мое чувство не было подростковым влечением или влюблённостью во взрослого дяденьку, это было слепое обожание.
Академик спросил меня что-то типа готова ли я потерпеть, сказал, что будет немного больно, пару недель придётся посидеть дома, поделать компрессы, он даст специальные американские мази. Он ещё что-то говорил, я кивала, поддакивала, но не слышала почти ничего из его слов, по-собачьи смотрела широко открытыми глазами. Надеюсь, что с закрытым ртом, хотя выглядела, предполагаю, полной дебилкой. Куда подевалась моя дерзость и острый язык, не понятно.
В кабинет вошла высокая брюнетка с огромными карими глазами, обрамлёнными длиннющими ресницами. Я тогда подумала, надо же, какие красивые люди будут избавлять меня от уродства. Некая борьба прекрасного с ужасным. Видимо, это знак – в победе красоты я не сомневалась ни секунды и спокойно легла на кушетку. Доктор спросил, может ли он меня привязать, зафиксировать тело для моего же блага. Я согласилась. Папу попросили крепко подержать мою голову, крепко подержать! Мне дали таблетку, помазали лицо мазью, видимо, для обезболивания. Дали выпить рюмку коньяка. Я расслабилась, даже как-то развеселилась, пыталась криво шутить на тему Зои Космодемьянской и не говорить, где партизаны.
Дальше я помню только дикую боль, запах горелого мяса и свои крики, которые казались мне чужими. Я то проваливалась в какую-то бездну, то возвращалась в реальность вместе с ее адскими муками. Периодически видела папины глаза. Он плакал и отводил взгляд. Этот час показался мне вечностью…
Когда пытка закончилась, прекрасная медсестра обработала мне лицо, папа отпустил голову, врач отвязал ремни, сказал, что я – умничка, и помог подняться на ноги. Я рванула к зеркалу, мне почему-то казалось, что все будет как в кино, раз – и красотка. Но из Зазеркалья на меня смотрело чудище с красными глазами, полопались капилляры в глазах, ф и кровавым месивом вместо лица со шрамом. Я заорала и упала в обморок.
Очнулась на той же пыточной кушетке, решила, что весь этот кошмар мне приснился, и улыбнулась всем присутствующим. Академик подумал, что это добрый знак, дал мне пару тюбиков американских чудодейственных кремов, сказал, что через пару недель я буду как новенькая. Главное – не забывать мазаться и ни в коем случае не загорать, а чтобы защитить лицо от вредного ультрафиолета, полагалась дополнительная иностранная баночка с надписью «50+». Тогда я почему-то подумала, что это для старух: о солнцезащитных средствах в СССР мало кто знал, как, впрочем, и о противозачаточных. Но об этом в другой главе…