3. Наступательный союз против Турции с целью: 1) освободить Македонию и Старую Сербию при обстоятельствах, которые будут считаться благоприятными для обеих сторон; 2) прекратить анархию и резню в провинциях, в которых затронуты жизненные интересы одной из обеих сторон.
Я заметил г-ну Миловановичу, что если наш опыт освободить Македонию и Старую Сербию примет вид [340] присоединения, то наша задача вследствие мнительности наших соседей станет весьма трудной. Он согласился со мной, что было бы лучше потребовать для этих провинций автономии, хотя и это решение не особенно ему нравилось. Он настаивал на разделе освобожденных провинций, замечая, что есть области, которые не могут быть предметом спора между нами. Адрианополь должен принадлежать Болгарии, как Старая Сербия, к северу от Шарры, должна быть сербской. Что касается Македонии, то большая ее часть будет болгарской. Но часть северной Македонии должна быть дана Сербии, и лучше всего, если этот раздел будет предоставлен арбитражу русского императора. «Не будем проводить никакой разграничительной линии теперь, — сказал он мне. — Таким образом вы не подвергнетесь упрекам в том, что согласились на предварительный раздел Македонии. Когда наступит момент, и когда ваши соотечественники сделают так, что вы получите львиную часть, никто не возразит против той маленькой части Македонии, которую русский император, под чьим покровительством и возвышенным чувством справедливости совершится это великое дело, даст Сербии. О да! Если бы одновременно с ликвидацией Турции могло наступить и распадение Австро-Венгрии, разрешение очень упростилось бы: Сербия получила бы Боснию и Герцеговину, Румыния — Трансильванию, и мы не боялись бы румынского вмешательства в нашу войну с Турцией».
И царь, и министерский совет одобрили установленные мной и Миловановичем основы для обсуждения и уполномочили меня вступить в формальные переговоры с Сербией по заключению оборонительного и наступательного союза с ней. И я поторопился начать эти переговоры, потому что положение, которое я застал в Софии, возвратившись из Виши, было чрезвычайно угрожающее, чтобы не сказать — критическое. Мои коллеги по министерскому совету, испуганные сведениями, полученными ими из Адрианополя о том, что турки мобилизуются [341] против нас, серьезно поставили в порядок дня вопрос и о нашей мобилизации против турок.
Их воинственность была для меня настоящим откровением. Пораженный этой воинственностью, я задавал самому себе вопрос: если мои товарищи, столь осторожные и экономные, не могут больше терпеть турецкой провокации и готовы истратить десятки миллионов, чтобы вразумить турок, то чего же мы должны ждать от остальных моих соотечественников, от общественного мнения? И действительно, последнее было столь взволнованно, все газеты в том числе и неоппозиционные «День» и «Речь», были так воинственны, что один известный иностранный корреспондент писал обо мне, что я, очевидно, не дорос до своего поста, если вместо того, чтобы воспользоваться кризисом, сделал, напротив, все возможное, чтобы его предотвратить. Я действительно отстранил этот кризис своими выступлениями перед правительствами держав, но в то же время я решил непременно заключить союз и с Сербией, и с Грецией, потому что итало-турецкая война, которая в самом своем начале так обострила наши отношения с Турцией, могла таить в себе судьбоносные для Болгарии неожиданности. Самое элементарное благоразумие требовало, чтобы я, в качестве руководителя болгарской дипломатии, подготовил с Сербией и Грецией союзы, которые были необходимы, чтобы мы могли противостоять нападению со стороны турок — после исчезновения Абдул-Гамида guerre preventive, такая, какую рекомендовал Бисмарк, была с их стороны более чем вероятна, — и чтобы мы могли еще в случае катастрофы с Турцией защитить свои права и права наших сонародников в ней. Мы тем более должны были заключить подобные соглашения, что мы не были уверены, не существует ли между Турцией и Румынией союза, который был оповещен в августе 1910 года, и потому, что в случае нашей войны с Турцией мы рисковали, что сербы и греки вмешаются в эту войну при условиях, гораздо более неблагоприятных для нас, чем [342] если мы вступим в соглашение с ними. Кроме того, глубоко убежденный в необходимости взять из рук повстанческого комитета македонский вопрос, как Кавур взял из рук итальянских революционеров вопрос об объединении Италии, я вступил в переговоры с сербами. С их стороны ведение переговоров было возложено на г-на Спалайковича, сербского полномочного министра в Софии, а с нашей стороны царь и министерский совет уполномочили меня, причем я обязался советоваться по разным вопросам с г-ном Даневым, как вторым представителем второй партии в нашей коалиции, и с г-ном Т. Тодоровым и генералом Никифоровым, как министрами финансов и военным.