– Да, видно наши предки как-то по-другому отроков воспитывали. Ты вспомни сколько песниров да сказителей в каждом селении было, – Вступил в разговор Мишкин дед. – И тех, что от городища к городищу по дорогам ходили, да людей своими талантами радовали. И в отряде ведь у нас свой гусляр был, когда мы молодыми в войско пришли. Высокий такой степенный и гусли свои он в руках держать умел не хуже, чем лук. А голос-то какой, такого больше слышать мне и не приходилось.
Мишка заметил, что у деда Матвея, как и у воеводы, от добрых воспоминаний глаза аж помолодели. А дед Матвей продолжал рассказывать, вспоминая былые годы.
– Звали его Петром кажется.
– Да, верно, Пётр, и воин был он надёжный, и гусляр знатный. – подтвердил Фрол. – Бывает перед тем как в сечу лютую идти, в груди не на месте будто, что-то всё ноет и ноет, особенно в первом разе. Так этот Пётр посмотрит на нас молодых, улыбнётся. Да как возьмёт свои гусли, проведёт по струнам рукой и словно мелодию к самому сердцу твоему подберёт, так, что сердце от мелодии этой биться шибче начинает и кровь по жилам быстрей бежит. А как после этого песнь затянет, зычным, красивым и полным сил голосом. Так кровь твоя, что по телу и так бежит быстро, вроде как закипеть хочет. И сомнений в тебе не остаётся совсем, что победа твоей будет. А от слов песни боевой, что этот гусляр говорит, сила в тебе берётся, да такая, что зуд в руках и ногах начинается и в бой идти страсть как хочется.
Дед даже со скамьи соскочил и немного поёжился.
– Вот сколько с тех пор лет прошло, а как вспомню песнь боевую, что Пётр пел, так мурашки по телу и бегут.
«– Точно-точно, так и было», – сказал воевода своим грозным голосом. – Мне так больше всего его песни вечером у костра в походе нравились, когда за день вроде и умаешься, а от дум всяких сна не в одном глазу нет. Пойдёшь, бывало, ляжешь недалеко от огня, где Пётр на гуслях обычно играет, заслушаешься. И погонит от тебя прочь мелодия добрая всю таску и кручину, что глодала тебя. И сны под песни его всегда хорошие, и отдохнувшим себя после сна такого чувствуешь. Песен он очень много знал и сам слагать мог, про походы наши часто складывал, да про воинов, что из битв не возвращались. Таким образом он как бы дань отдавал своим павшим товарищам. И что интересно, ведь и Петру на сердце веселей становилось, когда он песней своей человеку помогал.
– Ну, это ясно, – вмешался в разговор отец Мишки Кузьма. – Песни слагать да петь их – это тоже дело как любое другое. Значит, любил он его и от того, что получалось оно у него ладно ему и радостней становилось.
– А что сейчас с ним, жив, здоров ли и где живёт? Уж больно мне хочется гусляра такого послушать, – поинтересовался дядька Василь, смотря на воеводу. Тот помолчал немного, опустив седую голову и ответил:
– Да, где там. Погиб, когда походом в степь ходили. Отряд, с которым он в разведку ходил в засаду попал. А он, да ещё пару воинов, что постарше, врага задержали, чтоб ратники, что по моложе, уйти смогли. Десятка полтора хазар они тогда у речушки той из засады перебили и сами уйти даже не пытались, так и рубились до последнего… И речку, где гусляр наш ратный с товарищами своими последний бой дал, теперь Петровой называть стали. Василь покачал головой и вымолвил:
– Геройская смерть. Жаль, что мне не давилось такого искусного певца и храброго война послушать.
– Да и не только песни да музыку его слушать интересно было, – опять заговорил Мишкин дед. – С ним и разговаривать одно удовольствие. Бывало кого-нибудь в отряде мир не берёт, поссорятся или ещё что, так он рассудит всех по справедливости и помирит, так что обид не у кого не остаётся. В общем и человек он был хороший, и воин отважный, и гусляр знатный.