Гастроли по целинным колхозам. Парни выпивали и сильно. За гастроли мы ничего не получали, кроме "сохранения зарплаты", и двигало нами любопытство, новизна положения, разнообразие жизни. Может у кого-то были и иные стимулы - за всех не скажешь. Наступает момент начала концерта в колхозном клубе. Зрители, в основом старухи, занавес ситцевый, сцены полностью не закрывает, потолок низкий, освещение приблизительное, среди зрителей много пьяных, "актеры" тоже не отстают. Баянист у нас обладал свойством играть даже в бессознательном состоянии. Привыкший на свадьбах к сверхвозлияниям, он и тут не отступал от своих правил. Конферансье огорошивает зрителей нашими титулами. Одного борца он представил как чемпиона Дальнего Востока, Тихоокеансого флота и всех морей этого окена. Один из боксеров так и остался лежать в машине - не смогли поднять. Срочно надеваем майку с эмблемой общества "Урожай" на певца, натягиваем ему перчатки и мягкие ботинки, а его соперник демонстрирует залу в импровизированном ринге "бой с тенью" и подпрыгивает, имитируя бой. Наконец певец готов к выходу. Запускаем его на сцену и он, закрыв глаза, кидается на боксера с вытянутыми вперед руками в перчатках. В зале смех. Конферансье сыплет шутками. Нам, акробатам, пить нельзя, иначе не попрыгаешь. Выступают штангисты, танцоры, опять певцы (баянист отошел) и общее приветствие. Зал доволен и у нас все обошлось. Печать председатель поставит. После выступлений благодарят. Высшая похвала зрителей: "Ну как в кино!". Колхозники в спортивных хрониках видели таких же мускулистых штангистов, борцов, а тут они - рядом, живые. Это участие в агитбригадах потом мне пригодится в лагере, где на артистов тоже спрос. 1957 год был особенным. Началась подготовка к Всемирному фестивалю молодежи, до сего времени немыслимому в Москве. Одновременно возрастала бдительность.Наш парторг тут весь бдит. Когда он пришел к нам в отдел и его сразу назначили его парторгом, он завел нелепую практику. К каждому чертежу или служебной записке он скрепкой прикреплял бумажку со словом "завизировать". Даже если его стол стоял рядом со столом коллеги. Посмотрел я в библиотеке словарь русского языка и слова такого не нашел. Когда он обратился ко мне с претензией, я объяснил, что не понимаю о чем речь. Говорю и в словаре не нашел. Завизжать там есть, а такого - нет. Тогда он мне объяснил, что оно означает - подписать. Шутливые замечания он принимал как вызов. Однажды, хотя я был занят работой, он, отвлекая меня от нее, поручает мне спроектировать сейф-ящик для партбилетов. Без охоты я подчинился. Подхожу к нему и говорю: "Дайте-ка мне партбилет". Он вздрогнул: "Это зачем?". Объясняю, что мне нужно снять размеры для уточнения высоты и глубины ячеек. Обещал дать эскиз. По окончании работы опять спрашиваю: " Что написать в примечаниях?". Предлагаю написать "загрунтовать и окрасить в красный цвет". От возмущения он не нашелся с ответом и куда-то убежал. Через некоторое время подходит ко мне и говорит: "Запомните. Красный цвет не вы и не я выдумали, и даже не Маркс, а значительно раньше!". Так от своего предложения мне пришлось отказаться. Тут мне позвонила Р.К. из краевой молодежной газеты "Молодеж Алтая" и пригласила на организационное собрание фестивального клуба молодежи. Телефон стоял на столе у парторга и он слышал разговор. Его показания на следствии, а затем и в суде, родили пункт обвинения "о создании молодежной организации, свободной от влияния партии и комсомола". Через несколько дней Р.К. передала нам содержание выступления на краевой комсомольской конференции одного оратора. Он рассказал о тлетворном влиянии Запада на молодежь, и в качестве примера привел группу инженеров с завода БЗМП, у которых все стены в общежитии обклеены непристойными картинками, которые увлекаются джазовой музыкой и ведут непристойный образ жизни. Мы вспомнили о погроме в нашей комнате, совершенном накануне, высказали претензии коменданту, но она все свалила на уборщицу. К нам приходило много людей. Брали книги и приносили обменивать. Заглядывали, чтобы поговорить о делах завода, совнархозах, политике и за жизнь. Однажды художник нашего отдела В.Е., зная наши мечты отдохнуть, путешествуя на катере по Оби, предложил нам купить недорого браунинг с патронами, якобы оставшийся от отца. На счастье, мы отказались, хотя не подозревали ничего дурного в его предложении. Б.С. во время очередного визита к нам, теперь уже после работы на шахтах, видимо, больше нас разбиравшийся в людях, советовал нам не пускать и гнать некоторых посетителей, но мы "не брали в голову". Я собирался ехать в Москву для продолжения учебы и занимался подготовкой к поступлению в институт. Николай с Арнольдом мечтали посмотреть Среднюю Азию. Может быть, мои рассказы об удивительных красотах тамошней природы этому способствовали. Весной 1954 года я из Чимкента отправился в путешествие по тем краям. С водой там плохо, поэтому поезда там тянут тепловозы и путешествие на крыше вагона особенно приятно. Воздух чистый и теплый. В глаза не летит угольная пыль, обычно выбрасываемая паровиком. Обзор круговой. Хребты Тянь Шаня на севере, и Гиссаро-Алая на юге Ферганской долины потрясают величием нас, равнинных жителей, Сыр-Дарья - быстрая, холодная и мутная, тоже не похожа на наши реки. Судоходства по реке нет и паромы цепляют за тросс, натянутый поверху между берегами. Течение сильное, и кольцо, надетое на этот тросс, отодвигают от пришвартованного парома в сторону реки. Отшвартовывают паром и он начинает уходить от берега как маятник, держась тросом за кольцо. По окончании кочка, рулевой веслом ослабляет трос, и кольцо скользит дальше к противоположному берегу и начинается следующий качек. Несколько качков и паром уже на той стороне. В долине удивительно ровные гряды возделанных полей, говорят об упорядочности и вечности этой земли. В ту пору луга, были все в тюльпанах - красных и желтых. А иногда одни красные. На остановках поезда черноволосые и смуглые девченки в красных платьицах и косынках предлагали пассажирам огромные букеты красных же тюльпанов. Какое-то впечатление бесконечного праздника. Мой путь тогда был в Адрасман, к моему дяде по матери М.С. Громову. Он работал в ОБХСС,и, когда я, обкраденный в поезде, без копейки, приехал в Соцгород и позвонил ему из милиции по их связи, он попросил подождать его некоторое время. Соцгород меня покорил. Прекрасная планировка, стадион, которому может позавидовать любой областной город. Стриженая трава и чистота. Магазины полны продуктов и промтоваров - в Москве такого не найдешь. На улицах немецкие битюги-лошади для вывоза мусора. Рабочие по уборке улиц в добротных и хорошего фасона комбинезонах. Доселе я подобного не видел. Может быть, это первое и неточное впечатление, но оно у меня осталось. Когда приехал дядя, мы нашли попутную машину и поехали в Адрасман. Я представлял себе, что это где-то рядом, но ошибался. Вниз машина скатилась часа за два, а вверх они шли с трудом. Надо было забраться на полторы тысячи метров. Переправились через Сыр-Дарью по понтонному мосту. Поели манты (вроде беляшей) и пустились дальше в путь. Обычно машины идут на первой или второй скорости. Жара, мотор перегревается, и у каждой машины на бамперах висят камеры с водой на случай остановки. По пути колодцы, куда сливается вода из радиатора, а свежая вода вновь заливается в радиатор. Дядя знает дорогу давно и по пути комментирует. Он показывает многие останки машин на дне ущелий и объясняет, когда произошла катастрофа. Показывает откос глубиной метров пятьсот, где шофер рухнул вниз с прицепом и собственным кузовом, груженым лесом. Однако вырулил, остановился возле еле заметной речки внизу и, выехав на дорогу, прибыл в автопарк. Он никому не сказал в тот день о приключении, но потом специально ездили и изучали следы его полета с груженой машиной. Но в основном аварии кончались трагически. Мне интересно было наблюдать смену поясов. У реки внизу уже отцвел урюк, выше только зацветает а в конце пути еще почки. Скалы после ночного дождя блестят и переливаются всеми цветами радуги от темно синего до желтого. Солнце снизу доверху. Навстечу идут машины с транспорантами в ширину кузова "Взрывчатка". Значит надо замирать и ждать их проезда. На закрытых, слепых поворотах водитель останавливается, выходит вперед, определяет состояние дороги, и только тогда продвигается дальше. Разъехаться на них нельзя, а пятиться опасно. Сам город высоко в горах и там лагеря заключенных и урановые шахты. Дядя мой одинадцать лет с призыва отстоял на сахалинской границе с собакой. Пришел домой без всякой профессии и теперь в милиции после учебы дослужился до капитана. Однако, это для отдельного рассказа. Когда создавалась предарестная обстановка, я ее практически не понимал и не принимал всерьез. Уже начали дергать на допросы наших будущих свидетелей и предупреждали их о неразглашении. Все же некоторые ребята рассказывали об этих вызовах. Арнольд и Николай от меня все скрывали в надежде, что я уеду на учебу. Думали, если я буду вдали, меня не тронут. Однажды, поздно вечером, придя в общежитие, я увидел погром. Матацов ребят не было. Тут же подскочил З.Б., наш сосед и приятель, бывший ссыльный, и заявих об их аресте. Я не знал как быть. Он сказал, что меня бы тоже забрали, да меня в это время не было, и советовал пока спрятаться у надежных знакомых. Быстро повел меня по темным переулкам и все смотрел, как я буду себя вести. Надо бежать, надо прятаться, а я в толк не возьму зачем? Когда же он, у какого-то деревянного дома, собрался стучать в окно, то вдруг передумал - и заявил, что он просто пошутил. Пошли назад. Оказалось, ребята перед путешествием решили перночевать в палатке и спали в палатке во дворе. И в этом случае я поверил в шутку и не заметил никакого подвоха. Просто мне в голову не могло придти, что наши разговоры преступают закон. Так вот разного рода "оттепели" лишают людей бдительности. Чтение книг и периодики по разным направлениям науки и техники заставило меня колебаться в выборе дальнейшей учебы. Одно время было большое желание заняться биологией, и все же преобладающим стал интерес к низкотемпературным процессам. Я подал заявление в МГУ, на физфак. В этот год Москва выглядела необычно. Ожидание фестиваля, подготовка к нему ,привели к наплыву приезжих. Сначала нас поселили в районе Сокольников, в старые общежития на Стромынке. Сосед мой по койке был руководителем походов на турбазе в горах Киргизии. Каждый день, вымотанный беготней по магазинам, он приходил в подпитии и, ложась на кровать, доставал единственную свою книгу "Избранные статьи Белинского". Через десять минут она, раскрытая лежала на его лице и он начинал похрапывать. Отправлял он багажем в Киргизию запчасти к автомобилям, резину, дверцы и многое другое. Во время фестиваля он возвращался поздно и всегда приносил сувениры и подарки со всего света. Обычно сытый, сильно заряженный спиртным, и часто со спиртным - на утро. По виду трудно было определить его национальность. Черные очки (для антуражу) напористость и знание киргизского языка, открывали ему все фестивальные двери. Молодые ребята из охраны порядка не умели обращаться с иностранцами и сдавались, когда он начинал кричать на незнакомом языке и яростно жестикулировать. На приемах же и встречах делегаций, трудно было определить, кто к какой из них принадлежит, а из-за языкового барьера общение обычно преращалось в попойку. Особенно ему нравилось на ВДНХ, где все точки общепита были задействованы для фестивальных встреч. Р.К. была аккредитована на фестивале от Алтайского края, и это давало мне возможность бывать на различных мероприятиях. Каждое утро в гостинице "Москва" в ящик аккредитованного корреспондента вкладывались тексты и документы о встречах накануне, пригласительные билеты и пропуска туда, где не пройти по значку "Пресса". Значек был у меня, а она проходила по удостоверению. Утром же отмечаешь интересные тебе мероприятия в программе следующего дня, чтобы на следующее утро опять получить пропуска и билеты. У гостиницы всегда стояла толпа народу. Шел постоянный обмен чем-то. Самым дорогим и красивым значком был японский- "Фудзияма", но только за шесть "фудзиям" можно было получить значок "Советско-израильская дружба" алюминевый, невзрачный из двух флажков. Здесь же, наверху, был пресс-бар, где проходили шумные встречи. На ленинских горах в МГУ, в 202 аудитории, проходили интересные дискуссии по самым разным вопросам, которые у нас и упоминать - то было опасно. Например - самоубийства среди выпускников вузов? Бывало, что переводчиков вытаскивали из кабин и награждали тумаками за умышленное искажение текста. Лучше всех себя чувствовали эсперантисты. Они общались как земляки - земляне. В студенческом баре МГУ тоже бывали эксцессы. Бывало, милиционер поднимает иностранца пьяного за плечи и может ему только сказать бесполезное: "Гее, гее" - "Иди" - и беспомщно крутит головой, не зная, что с ним предпринять, а иностранец бормочет - Полицай! Полицай... Часто публика просто глазела на иностранцев. Странно было их видеть рядом с собой - веселых, раскованных, потому странно, что с детства мы только и читали почти в каждой газете о непрерывном их обнищании и гибели от нещадной эксплуатации капиталом. У смешливых ткачих из Франции возле Кремля спрашиваем о железном занавесе, мол, видели ли вы его? Отвечают: он нам не ударил по носу, и смеются. Кремль притягивал всех. Рассказы о его тайнах и каверзах будоражили воображение. К завершению фестиваля он распахнет свои ворота для объявленного Хрущевым приема делегаций. Пока же встречи, интервью, концерты, спектакли, фильмы,затем Галаконцерт в Зеленом театре ЦПКиО. Запомнился спектакль индийской делегации об охотнике, где участвовали многие звери во главе с мудрой черепахой. Спектаклю этому более тысячи лет. Умирали актеры, приходили новые, но в спектакле не меняется ни одна деталь: одежды, декорации, жесты - все неизменно. Р.К. засыпает в кресле и восторженный негр, сидящий рядом хихикает, показывая на нее. Развожу руками. Попробывал бы он целыми днями мотаться по Москве в поисках интересных материалов, писать и с пяти утра из душных кабин Главтелеграфа (еще пробиться надо) диктовать их в Барнаул. Темнота. В Большом театре экзальтированные мексиканцы, едва не вываливаясь из лож, неистовствуют, скандируя: "Майя! Майя! Майя!", вызывая Плисецкую. Были и неприятные сцены. В парке Горького подвыпившие негодяи начали качать молодого иностранца и высоко его подбрасывать. Вначале это выглядело шуткой, но шутка затянулась, и парень испугался. Из него сыпались значки, мелочь, ключи, авторучки. Хулиганы все же опустили его на землю и со смехом разбежались. Он поднялся и стал собирать содержимое карманов. Ему помогали. На приеме в Кремле приглашенных встречали оркестры. Многие гости, видимо предполагали прием в одном из нескольких залах Кремля и соответственно оделись. Широкие, только вошедшие тогда в моду, юбки на кринолинах, высокие пышные прически, открытые плечи и шпильки каблуков. Оказалось, что было намечено гуляние по всей территории Кремля, и стало прохладно. За каждым поворотом дорожек - временная площадка эстрады с джазом или оркестром. Беспроигрышные лотереи. Буфеты и лотки. Яркий свет и интимные уголки. Храмы все нараспашку. Белые и черные гости сидят верхом на надгробьях русских царей в Архангельском соборе, жуют бутерброды и запивают из бутылок. У многих в руках и подмышками хру