— Да.
Степан кивнул, глядя на Анну. После недолгого молчания он добавил:
— Но я не могу дать тебе такой совет. И я не уверен, что ты и впрямь надеялся на то, что я тебе его дам. Разве я могу так поступить? Правда заключается в том, что я хочу, чтобы моя жена осталась жива. Я хочу, чтобы и мой сын жил дальше. Я сам хочу жить. Я сделаю все, что угодно, лишь бы так оно и было. Если я правильно разобрался в ситуации, речь идет об одной жизни против трех. Прости меня. Я знаю, ты ждал от меня большего. Но мы уже старики, Лев. Мы не выживем в ГУЛАГе. Нас разлучат. И мы умрем поодиночке.
— А если бы ты был молод, что ты мне посоветовал бы?
Степан согласно кивнул.
— Ты прав. Я сказал бы тебе то же самое. Но не злись на меня. Чего ты ожидал, придя сюда? Неужели ты действительно думал, что мы скажем: «Отлично, мы не возражаем против того, чтобы умереть»? И чего мы добились бы своей смертью? Разве это спасло бы твою жену? И вы дальше жили бы вместе долго и счастливо? Если бы это было так, я бы с радостью отдал свою жизнь ради вас обоих. Но ведь этого не случится. Произойдет лишь то, что все мы умрем — все четверо, — но ты умрешь, сознавая, что поступил правильно.
Лев посмотрел на мать. Ее лицо бледностью соперничало с поникшим капустным листом, который она держала в руке. Но при этом она оставалась на удивление спокойной. Она ничего не возразила Степану, лишь спросила:
— Когда ты должен принять решение?
— У меня есть два дня, чтобы собрать необходимые доказательства. После этого я должен предоставить свой рапорт.
Его родители принялись готовить ужин, заворачивая фарш в капустные листья и выкладывая их рядком на противень. Голубцы получились похожими на распухшие отрубленные большие пальцы рук. Никто не проронил ни слова до тех пор, пока противень не оказался полон. Степан поинтересовался:
— Поужинаешь с нами?
Войдя вслед за матерью в гостиную, Лев увидел, что стол уже накрыт на троих.
— Вы ждете кого-то в гости?
— Да, Раису.
— Мою жену?
— Она должна прийти на ужин. Когда ты постучал в дверь, мы решили, что это она.
Анна поставила на стол четвертый прибор, пояснив:
— Она заходит к нам почти каждую неделю. Не хочет, чтобы ты знал, как одиноко ей ужинать в обществе радиоприемника. Мы к ней очень привязались.
Лев и впрямь никогда не возвращался домой к семи вечера. Правило долгого рабочего дня ввел Сталин, страдавший бессонницей, которому хватало четырех часов сна. Лев слыхал о том, что никто из членов Политбюро не мог уйти домой, пока в кабинете Сталина не гас свет, что обычно бывало лишь после полуночи. И хотя эти стандарты не распространялись на Лубянку, от них ожидали такого же самопожертвования. Немногие офицеры работали меньше десяти часов в день, пусть даже какую-то часть этого времени они вообще ничего не делали.
В прихожей раздался стук. Степан открыл дверь и впустил Раису. Так же, как и его родители, она очень удивилась, увидев Льва. Степан пояснил:
— Он работал неподалеку. Так что в кои-то веки мы сможем поужинать всей семьей.
Раиса расстегнула жакет, который Степан принял у нее. Она шагнула вперед, подошла ко Льву вплотную и оглядела его с головы до ног.
— Чья это одежда?
Лев мельком взглянул на свою рубашку и брюки — одежду, принадлежавшую расстрелянным мужчинам.
— Я одолжил ее — на работе.
Раиса подалась к нему и шепнула Льву на ухо.
— Рубашка воняет.
Лев направился в ванную. У дверей он оглянулся, глядя, как Раиса помогает его родителям накрыть на стол.
Лев вырос в квартире, где не было горячей воды. Когда он был маленьким, его родители жили вместе с дядей отца и его семьей. У них было всего две комнаты, по одной на каждое семейство. В квартире не было ни ванной, ни туалета, и жильцам приходилось пользоваться удобствами во дворе, а горячая вода там отсутствовала. По утрам в уборную выстраивалась длинная очередь, а зимой на головы им падал снег, пока они ждали. Отдельная ванная с горячей водой считалась невообразимой роскошью, несбыточной мечтой. Лев снял рубашку и вымылся по пояс. Закончив, он приоткрыл дверь и попросил у отца свежую сорочку. Хотя отец постарел и ссутулился — сборочный конвейер оставил на нем свое неизгладимое клеймо, как он оставлял свой след на снарядах, которые собирал, — стáтью он почти не уступал сыну, оставаясь таким же жилистым и широкоплечим. Так что рубашка отца пришлась Льву почти впору.
Переодевшись, Лев сел за стол. Пока в духовке поспевали голубцы, они приступили к закускам, соленым огурцам с грибами. На тарелку мать положила по прозрачному ломтику телячьего языка, приготовленного с душицей и залитого застывшим желатином, который полагалось есть с хреном. Угощение было исключительно щедрым. Глядя в свою тарелку, Лев не мог не думать о том, сколько же оно стоит. Чья смерть оплатила им душицу? И не был ли куплен вот этот кусочек языка гибелью Анатолия Бродского? Чувствуя, как его начинает подташнивать, он заметил: