Черт.
Со стороны наблюдателя сцена была плотской в своей первозданной чистоте: Куинн на четвереньках, плотно зажатая между двумя моими лучшими друзьями — она вбирала их глубоко в свое тело, снова и снова, в медленном, сексуальном ритме, прерываемом лишь периодическими всхлипами и стонами.
Это было похоже на наблюдение за чем-то строго запретным — чем-то, частью чего ты никогда не ожидал стать, но от чего тем не менее не можешь отвести взгляд.
Боже мой… только посмотрите на нее.
По правде говоря, я просто не мог перестать смотреть на нее; Куинн выглядела охуенно потрясающе, отдаваясь и получая, а тот факт, что она носила нашего ребенка, каким-то образом делал все это для меня еще лучше. В том, что она была под запретом, всегда крылся элемент табу, и, казалось, он только усилился после того, как она переехала к нам. Я никогда не уставал смотреть, как она каждый вечер возвращается домой, и всегда с нетерпением ждал звука ее мягкого, женственного голоса, эхом разносящегося по нашим одиноким коридорам.
Но теперь… теперь мы могли получить ее; теперь мы могли взять ее и обладать ею, сделать ее нашей во всех возможных смыслах.
Во всяком случае, сегодня ночью мы точно могли.
На самом деле это ощущалось до странности идеальным — словно мы вставили последний фрагмент очень странной головоломки. Мы вместе объездили весь мир, вместе рисковали жизнями, а теперь мы даже могли закрепить союз между нами тремя и будущей матерью нашего ребенка — снова вместе, все трое одновременно.
— Моя очередь, — выдохнул я, мягко отстраняя Коула от этих гладких, идеальных бедер.
Было ощущение, словно я оттаскивал голодного медведя от свежепойманной добычи.
Двадцать один
КУИНН
Это было почти как сон: захватывающий, порочный, раскаленный добела сон, в котором трое мужчин с идеальными, словно вылепленными телами стояли на коленях вокруг меня, беря меня снова и снова в мире мягких одеял и прохладных шелковых простыней.
Сначала они брали меня медленно, чувственно, приучая к внушительным размерам их огромных, рельефных тел; общие поцелуи были напряженными, а их губы — словно огонь на моей шее, плечах и груди. Я отчаянно извивалась под их умелыми пальцами; я непроизвольно сжимала бедра вокруг их красивых лиц, бесстыдно истекая соками и крича в темноту, пока они по очереди спускались вниз и ласкали меня ртом.
У меня была самая настоящая течка. Я была абсолютно и полностью готова к тому, чтобы мной владели и манипулировали; чтобы мое дрожащее, обнаженное тело властно бросали, переворачивали и тянули в любые позы, в какие им только заблагорассудится. И я определенно была обнаженной — еще в самом начале один из мужчин порвал в клочья мои и без того насквозь промокшие стринги, сорвав их с моего тела и отбросив через плечо, прежде чем снова опустить лицо между моих ног.
Каждый из них пировал на моем теле, когда не вколачивался между моих бедер; они пожирали меня так прекрасно, что я плакала слезами радости каждый раз, когда новая пара губ смыкалась на моем истекающем соками, пульсирующем естестве — скользком и набухшем от того, что его вылизывали, ласкали пальцами и да, тщательно, очень тщательно трахали.
А самое приятное заключалось в том, что казалось, будто это никогда, ни за что не закончится.
Меня подняли на четвереньки, уткнули лицом прямо в подушки, пока новая пара рук устроилась на моих бедрах. Я сбилась со счета, сколько раз они брали меня вместе, по двое или по трое одновременно, ритмично отбрасывая мое тело взад-вперед от Коула к Эвану, а затем к Джошуа.
Но лучше всего было то, что мужчины каким-то немыслимым образом чувствовали каждую мою потребность: они были нежными, когда мне это было нужно, и медленными, когда я в этом нуждалась; но когда я хотела, чтобы это было быстро и жестко… матерь божья, они тоже это знали. И эти моменты — когда они разводили мои ноги назад и жестко и быстро вколачивались в меня — были самыми лучшими.
Мне нравилось лежать с широко раздвинутыми ногами, пока они спорили, кто будет следующим; мне нравилось цепляться лодыжками за их широкие спины, а затем изо всех сил толкать ногами, чтобы заставить их проникнуть в меня еще глубже.