Куинн обняла меня еще крепче. — Ты не остановил его, потому что не знал, — пробормотала она. — Он мог бы сказать тебе. Мог бы дать хоть какой-то знак, если бы хотел, чтобы его остановили, но он этого не сделал.
— Он был всего лишь ребенком! — взмолился я. — Откуда ему было знать, чтобы…
— Да, он был ребенком, — перебила она. — Но ему промыли мозги очень злые люди — возможно, с самого рождения.
Куинн потянулась вверх и начала медленно гладить меня по волосам; когда я ничего не ответил, она скользнула мне под руку и оказалась со мной лицом к лицу.
— Ты всегда можешь помнить о том, что произошло, — тихо сказала она, — но ты должен простить себя. Ты должен отпустить это.
Я стоял как вкопанный, пока она одной рукой потянулась к моей шее: двигаясь деликатно, она взяла кусочек футбольного мяча в свою ладонь.
— Это не символ того, что случилось, — это камень, который ты сам повесил себе на шею, — объяснила Куинн. — Тотем твоей вины.
Мой подбородок опустился, но она снова приподняла его: ее глаза, похожие на океаны, встретились с моими.
— Твоей необоснованной вины, — многозначительно подчеркнула она.
Медленно, с благоговением, она сняла кожаное ожерелье с моей шеи; я все еще был в оцепенении, пока она подошла к моему столу, положила его в ящик, а затем вернулась на балкон.
— Помни этого ребенка, — сказала она, — так же, как и тех людей, которых ты потерял: чти их память, храни эти воспоминания близко к сердцу, — она мягко покачала головой. — Но не позволяй им преследовать тебя, Джошуа. Не позволяй им управлять твоей жизнью.
Я потянулся к шее, которая теперь казалась поразительно голой: я уже чувствовал дыру в своем сердце, но при этом мне стало… легче.
— Это одна из главных причин, почему мы взялись за Ферреру, — объяснил я. — Как и большинство полевых командиров, он вербует невинных детей: он превращает их в орудия смерти и разрушения, пока сам отсиживается в безопасности и пожинает плоды.
От одной мысли об этом военачальнике у меня в горле встал жесткий ком; я чувствовал, как внутри закипает гнев, заполняя то место в моем сердце, которое только что освободилось.
— Остальные не хотели браться за это дело: оно было слишком опасным. В конце концов мне пришлось их убедить; мне пришлось продать им саму идею того, ради чего мы это делаем.
— То, что вы делали, было благородно, — сказала мне Куинн. — Да, вы потеряли людей, но вы также свергли человека, который совершал эти зверства; вы спасли жизни бесчисленному множеству детей, уберегли их от пути, который неизбежно привел бы к их растлению и смерти.
Теперь она взяла обе мои руки в свои; выражение ее лица было наполнено умиротворением.
— Ты сохранил семьи, Джошуа. Ты подарил всем этим людям надежду.
Ветер отбросил выбившуюся прядь волос на ее прекрасное лицо; она выглядела как ангел.
— И, конечно же, вы спасли ту девушку, — закончила Куинн. — Дочь армейского капитана. Было слишком поздно спасать того маленького мальчика, с которым ты играл в футбол, но ее-то вы точно спасли.
Ее глаза не отрывались от моих, и в серьезности этого момента наши лица потянулись друг к другу: секундой позже она уже целовала меня своими мягкими, податливыми губами, выдыхая свое теплое, сладкое дыхание мне в рот.
Я закрыл глаза, растворившись в этом мгновении, охваченный чистой невинной радостью от прикосновения этого мягкого женского рта к моему; секунда за драгоценной секундой, я позволял всем своим мыслям и тревогам растворяться без остатка.
Кто сказал, что вы не влюбитесь в меня первыми?
Ее слова музыкально отозвались в самых глубоких уголках моего сознания; а затем они исчезли: все исчезло — осталось только небытие. Пустота. Покой.
К тому моменту, когда поцелуй прервался, мой разум был абсолютно, совершенно чист.
— А теперь отведи меня в постель, — прошептала Куинн, мягко подталкивая меня в нужном направлении, — и позволь мне обвить тебя, чтобы прогнать эти сны прочь.
Тридцать шесть
КУИНН
Это была неделя работы, стресса и работы на износ; неделя поиска идеального баланса между достаточным количеством продуктов, рабочей силой и энергией, чтобы пережить долгий день управления фудтраком в одном из крупнейших и самых суетливых городов страны.
Хорошо, что я была рождена именно для этого.
К седьмому дню работы «Ravenous» стал силой, с которой приходилось считаться: я сгладила все неровности, выявила все недочеты и исправила мелкие неполадки, которые мучили нас в первую неделю бизнеса; я переманила Брайана из ресторана, что, конечно, навлекло на меня гнев Трея, но я сгладила его — по крайней мере, отчасти, — сведя его со своими эксклюзивными контактами в продуктовом магазине. Были ингредиенты, которые он просто не мог достать без моей помощи: коринфская икра, шафран, черимойя… и даже желанные белые трюфели, которые подняли бы его блюда на совершенно новый уровень.