Когда уже стало темнеть, Малыш взобрался на крыльцо, а есть смог только на следующий день.
Всё лето Олежка забавлялся с Малышом, и было им вместе весело и хорошо.
Малыш заметно подрос, и лай его потерял свою звонкость. Он стал верно охранять дверь в дом, считая это своим прямым собачьим долгом. Если в калитку входил чужой, во дворе Малыш лаять на него ещё опасался. Он отбегал на свой последний рубеж – крыльцо, становился у двери и сообщал хозяевам:
– Габ-габ-габа, габа!
– Молодец, Кутик! – хвалил его Олежка.
К концу лета Малыш совсем расхулиганился. Обувь искали по всему двору. Порой так и не находили, и ее мочил дождь.
Он стал рыть ямы в огороде и выкапывать картошку.
А в одно прекрасное утро бабушка Саша обнаружила новые безобразия Малыша, которые возмутили ее больше всего: он стал обрывать цветы. Откусит какую-нибудь бабушкину астру и бросит. И с каждым утром всё больше и больше находили откусанных астр.
– Ну уж это никуда не годится, – сердилась бабушка. И звучало как смертный приговор: – Пора сажать на цепь!
Олежка очень пугался, когда бабушка это произносила, потому что знал: это не пустая угроза. И Олежка тайком подбирал откусанные цветы и закапывал в огороде.
Когда шли дожди, и во дворе была грязь, Малыш, бегая, пачкал лапами мытое крыльцо. Бабушка хмурилась.
– Пора тебя, голубчик, в будку отправлять. Пора.
И всякий раз, слыша это, у Олежки внутри всё сжималось, будто это его самого собирались отправлять в будку и сажать на цепь.
А Малыш ещё ни о чем таком не подозревал. Ему всё ещё было хорошо и беззаботно. Но уже начал свою работу какой-то неумолимый счетчик, отсчитывая его время свободы.
Слишком много накопилось грехов у Малыша, и бабушкин приговор звучал всё грознее и реальнее.
Сначала на Малыша надели ошейник. Он ничего не мог понять; ошейник мешал. Малыш вертел шеей, пытался снять лапами, валялся по земле. Под ошейником стало очень чесаться.
А еще через несколько дней дедушка отвел Малыша к будке, взял цепь от прежней собаки и защелкнул за кольцо ошейника. И отошел. Малыш сначала не понял, побежал следом. Цепь натянулась, Малыш на скорости дернулся и кувырнулся на бок. Снова не понял, поднялся, попытался догнать, цепь натянулась, и тогда он забился в визге, пытаясь и не в состоянии убежать от этого неожиданно нагрянувшего ужаса.
Олежка рванул к маме с диким рёвом. Но нет, все они были заодно в этом непонятном и совсем не справедливом взрослом мире.
– Я вам сам всю обувь искать буду и приносить на крыльцо, – размазывал слёзы по щекам Олежка.
– Он рвет цветы! – урезонивала бабушка.
– Ну у тебя же ещё вон сколько осталось. Вон там ещё много, и там.
– Он роет ямы и выкапывает картошку.
– Мы же ее съедаем!
– Он изгрыз мне шлепанец! Вон дырка.
– Они всё равно были старые.
– Когда-никогда на цепь сажать надо.
И дедушка, и мама тоже согласились, что «когда-никогда на цепь сажать надо».
И Малыш остался на цепи.
Он проскулил до самого вечера и всю ночь. Бабушка не могла спать.
Когда утром Олежка подошел к Малышу, тот молча опущенной головой ткнулся ему в ноги.
– Кутик, – сказал ему сквозь слёзы Олежка. – Плохо тебе, да? Но что я могу поделать? Бабушка сказала, что тебе только первое время будет плохо, а потом ты привыкнешь. Бабушка сказала, что потом тебе и здесь будет хорошо.
Выть Малыш перестал. Он сидел, понуро опустив голову, натянув цепь, – чтобы подальше от ненавистной будки, чтобы осознать, какой же длины осталось ему теперь свободы. Он сидел так часами, ничего не евши второй день.
Олежка смотрел в окно, плакал:
– Деда, давай его отвяжем, деда. Бабушка, ну я тебе, как в город приеду, куплю цветов, каких хочешь, и вышлю. Не могу я…
Через неделю Олежка уезжал в город: начиналась школа.
– Вы хоть осенью, когда уберете всё с огорода, выпускайте его побегать, – просил он.
А когда через год Олежка вернулся – Малыша не было. Его отдали кому-то в дальнюю деревню – он не оправдал ожидания: вырос в большую собаку, а бабушка Саша не любит больших собак.
***************