Она могла бы стать моей девочкой. Могла бы... но почему-то на фоне ее тихой наивности мой мир кажется до омерзения грязным. Хотя, думаю, она прекрасно представляет, сколько дерьма в этой жизни.
— Приехали.
Я выхожу первым и девчонка не заставляет себя ждать — неловко цокает каблуками по асфальту и, вжимая голову в плечи, скрывается от зимнего холода в моем пиджаке. Дрожит всем телом, стуча зубами и следуя за мной шаг в шаг, иногда даже задевая меня рукой, но тут же пугливо отскакивая назад. Представляю, как это выглядит со стороны, и улыбаюсь, уверенно перехватывая озябшую ладонь. Не бойся, малышка, пока ты со мной тебя никто не тронет.
Тем более я.
Мы садимся за мой любимый столик, зарезервированный только для меня и спрятанный от чужих глаз ветвистым растением. Здесь очень уютно и домашняя обстановка: никакого пафоса и роскоши, аппетитные запахи и теплые оттенки. Небольшой ресторанчик, владельцами которого является пожилая супружеская пара. Я хожу сюда на протяжении многих лет, наверное потому, что семья Джентиле относятся ко мне как к сыну и вовсе не из-за моего статуса.
— Позволишь выбрать? — закатываю рукава рубашки по локоть и замечаю интерес Ханы к моим татуировкам, идущим от запястья до сгиба локтя, на обеих руках. Набор переплетенных символов, обозначающих приверженность "семье", до самой смерти и во имя ее. Нет ничего выше и важнее. Хана кивает и опускает голову, а я, не открывая меню, перечисляю блюда подошедшему официанту, разговаривая с ним на итальянском. Он испаряется и возвращается через несколько минут, расставляя на стол бокалы с вином и сыром, и пока он это делает, я поясняю: — Это Марсала, сицилийское вино, а это, — показываю взглядом на тарелку с кусочками сыра, — горгонзола, наш известный сыр с плесенью. Попробуй, Хана.
Малявка несмело тянется к бокалу, принюхивается и делает маленький глоток, тут же облизывая губы.
А глаз так и не поднимает, и правильно делает, потому что я тупо завис в районе ее губ.
Черт, целоваться она не умеет, но имеет неплохие шансы достичь совершенства. При хорошем учителе, конечно. Допустим, в лице меня. Я мог бы научить ее многому, например, раскрепощенности в сексе, умении получать и доставлять удовольствие: прикосновениями, поцелуями, теплом.
Вико, прекрати фантазировать.
Но, твою мать, я не могу не думать о том, как в ней жарко.
Хана чувствует мои метания и резко вскидывает взгляд. Густо краснеет, запахивая полы пиджака на груди и обнимая себя за плечи. Ее затравленность отрезвляет, дает громкую пощечину и успокаивает разыгравшееся воображение. Мне даже становится стыдно. Почти.
— Ты боишься меня? — Пожимает плечами, а я вижу, что да, боится. Поверь, малышка, я знаю все оттенки страха. От подозрительной настороженности до агонии ужаса, когда человек осознает, что конец близко. Каких-то пару секунд до абсолютной тишины. Они самые насыщенные, представляешь? Насыщенные безудержным желанием жить. — Я не собираюсь тебя обманывать.
Она изгибает брови в немом вопросе, и я продолжаю:
— Ты здесь не для того, чтобы раздвинуть передо мной ноги. Это просто ужин, Хана, ничего больше. Ты можешь уйти, если хочешь, — смотрю на нее серьезно, уверенно и принимаю безразличный вид, словно меня не волнует ее дальнейшее решение. На самом деле волнует, даже очень, потому что мне приятно ее общество — в ней нет приторной фальши и желания угодить, разбиться передо мной в лепешку, чтобы задержаться рядом: в постели, в доме, в жизни.
Пришедший официант снимает напряжение, и она расслабляется, отвлекаясь на сервировку.
Вот так, девочка, я не кусаюсь.
Просто иногда ломаю, больно, но это к тебе не относится.
***
Оказывается Хана не умеет пить.
От слова совсем, потому что бокала вина ей хватает с лихвой.
Какой-то жалкий час, занятый моим монологом и ее смущенным интересом, робкими взглядами, несмелыми движениями. И в то время как я спокойно допиваю второй бокал, она останавливается на первом, неловко отодвигая его в сторону. Он наклоняется, заваливается набок и только моя реакция помогает ему устоять на ножке. Хана краснеет, хлопает ресницами, а потом закрывает лицо ладонями, прячась от моей понимающей ухмылки.
— Малявка, ты что пьяна? — у меня с трудом получается сдержать смешок, когда Хана кивает, и я поднимаю руку, призывая официанта. Кладу купюры в принесенный счет и, промочив губы салфеткой, встаю. Кажется, кому-то пора в постель. Меня затрагивает легкое разочарование, потому что вечер закончился слишком быстро, и я улавливаю систему: как только в моей жизни появляется малышка, я лишаюсь отличного секса. Впрочем, это не поздно исправить, отправив Хану домой.