Есть, конечно, но бедная девочка даже вдохнуть не может.
— Но есть одна просьба: выкинь это платье. Попрошу Лексу купить тебе что-нибудь более приличное.
Перекидывает волосы на грудь, понимая, что я имею в виду, и бесполезно пытается одернуть платье.
В оглушительной тишине раздается дребезжащая трель дверного звонка, глухое рычание Фато и цокот его когтей по полу.
Прости, мелкая, но наша милая идиллия подошла к концу.
Сжимаю челюсти от недовольства и, слишком громко поставив чашку на стол, иду открывать дверь.
Твою мать, сюрприз за сюрпризом, и этот — не из приятных.
— Доброе утро, сеньоры. Я имею право на звонок адвокату, не так ли?
Глава 7
Когда за федералами закрывается дверь, мы остаемся одни, и Луиджи тяжело опускается на диван, при этом одаривая меня укоряющим взглядом. Прости, друг, но я сам не в восторге от ранних визитов. В конце концов, ничего страшного не случилось, если не считать их бесконечных вопросов по поводу смерти Марцио и деятельности, развернутой в моем клубе. Кристально чистом клубе, потому что за минувшие сутки мои ребята успели там прибраться, превратив не совсем легальное заведение во вполне приличное место. Кто виноват, что Марцио решил потрахаться с девкой в моем личном кабинете, ну ладно, не совсем в кабинете, но что поделаешь, если я люблю совмещать удовольствие с работой.
— Ты хоть понимаешь, что происходит?
Естественно.
— Это не какое-нибудь местное отделение полиции, где куча наших людей. Это федералы, Вико! С ними невозможно договориться.
Наверное, не стоит пить с утра, но после полуторачасового разговора с "гостями" в глотке совершенно пересохло. Поднимаю бутылку, предлагая выпить Луи, но он отказывается, оставляя меня в одиноком пьянстве.
— Со всеми можно договориться, просто у каждого своя цена, — сохраняю спокойствие, хотя внутри вскипает злость — я должен был узнать об их приходе задолго до стука в дверь, но кое-кто меня крупно подвел. И этот кое-кто должен за это ответить. — Но сейчас меня интересует другое: нахрена я плачу этим уродам, если они не поставили меня в известность о передаче дел в ФБР? Блядь, они обходятся нам в триста штук в месяц, это немалая сумма, Луи, — меня заносит, я чуть повышаю голос, переходя на английский, а потом, вспомнив, что мы не одни дома, вновь на итальянский: — Ты думаешь, я не понимаю, что убийство Марцио лишь причина? Федералам поебать, кто и как убил его, им будет поебать даже тогда, когда мы все друг друга перестреляем, но вот наркоторговля... она тянет нас. Я предупреждал, что не нужно связываться с наркотиками.
— Что сделано, то сделано, и на твоем месте я был бы более осторожен. Любая ошибка может сыграть злую шутку, — из кухни слышится звон разбитого стекла, и Луиджи удивленно вскидывает бровями.
Ну конечно же, мелкая, ты не могла иначе.
Раздраженно шиплю, чуть ли не сдавливая стакан в руке, и достигаю кухни за несколько шагов. Открывшаяся картина чуть остужает пыл, но не спасет Хану от интереса Луиджи. Он, как и я, встает в дверном проеме и изумленно наблюдает за тем, как малышка дрожащими руками собирает осколки разбитого стекла. Иногда кидает затравленный взгляд на нас и, стоя на коленях, заляпывает пол вокруг капающей с ладони кровью.
Я готов прибить ее собственными руками, но, к сожалению, ей это уже не поможет.
— Какого черта, Вико? Доброе утро, синьорина, — уже к ней обращается Луи, при этом его вежливый тон никак не вяжется с непроницаемо строгим лицом. Я даже знаю, о чем он сейчас думает.
— Оставь это, Хана, и иди к себе. Живо, — не повышаю голоса, выговаривая каждое слово, чеканя звуки, прижимая ее одним лишь взглядом. Малявка замирает, пару секунд смотрит на меня, прощупывая настроение, и, понимая, что все это серьезно, встает. Проходит мимо, зажав пораненную ладонь другой рукой, и оставляет после себя лишь кровавые следы, сбавленные пролитым кофе и осколками. Фато принюхивается к алеющим жирным каплям и слизывает некоторые из них, пока я не прикрикиваю, вынуждая его сесть.
— Я думал, ты избавился от нее.
— Я тоже, — смело встречаюсь с недовольством друга и, пряча руки в карманы штанов, ожидаю проповеди на тему того, как опасно само присутствие Ханы в моей жизни.
Я, блядь, знаю, что интерес ко мне фэбээровцев многое меняет, и я не имею права на ошибку; знаю, что поступил опрометчиво, убив ее отца при ней и таким образом навалив на нее роль свидетеля; знаю, как это выглядит со стороны и какой приговор вынесет босс, если узнает о всей этой истории.
Луиджи в который раз читает мои мысли:
— Реши наконец эту проблему, пока босс не узнал, какой благотворительностью занимается его любимец. Используй "святое причастие", так же, как и с ее папашей, чтобы ни у кого не возникло вопросов. Мне ли тебя учить, Вико? — Луиджи говорит спокойно, поправляя идеально сидящий на шее галстук и поглядывая на часы. — Мне пора, звони в любом случае, и помни, ни слова без моего присутствия. Если бы у них было что-то серьезное, они вызвали бы тебя официально. А так, нам остается только ждать.
Киваю, задумчиво смотря себе под ноги, и думая о "проблеме", которая исчезла на втором этаже.
— Завтра похороны.
— В курсе.
— Тогда придумай какую-нибудь речь для его семьи, — Луиджи хлопает меня по плечу, и я не провожаю его, прямиком отправляясь в комнату Ханы. Знаешь, малышка, у меня дохуя проблем и ты в этом списке, почти в первых строчках. Она поворачивает голову при моем появлении и шмыгает носом, держа руку под струей воды. Вода окрашивается в алый, затем выцветает и бледно-красной исчезает в раковине, а на маленькой ладони вновь образуются ручейки крови.
— Порез глубокий, нет смысла смывать кровь, — обхватываю тонкое запястье и выключаю воду, рассматривая вывернутые наружу мышечные ткани. Хана не двигается, не вырывает руку, так же спокойно наблюдая за стекающей вниз кровью. Чертовски завораживающие зрелище, особенно на белоснежном фаянсе. — Нужно всего лишь перевязать, края ровные и рана затянется, — беру аптечку из шкафчика и, достав бинтовую салфетку, накладываю на рану, скрывая от наших глаз уродливый порез. Перевязываю, изредка бросая на притихшую девчонку взгляд, и пытаюсь представить ее мертвой. Обычно это помогало, когда впереди ждала встреча со смертью.
Просто представить человека бесполезным куском мяса.
Твою мать, сложно это сделать, когда она живее всех живых: смотрит на меня печально-понимающими глазищами и делится своим теплом через нежную кожу руки.
Красивая. До дрожи.
Поддаюсь порыву и обнимаю ее, пряча на своей груди и как-то неловко прижимаясь губами к ее плечу. Длинные волосы щекочут нос и я аккуратно убираю их, попутно проводя кончиками пальцев по шее. На душе гадко, будто этой лаской я извиняюсь перед ней за то, что сделаю в будущем.
Это будет потом, мелкая, а пока дыши — каждую минуту, как в последний раз.
— Наслаждайся... — говорю совсем тихо, мимолетным поцелуем лаская кожу, и отстраняюсь, задумчиво разглядывая ее скованность и мурашки, покрывшие руки. Надо же, какая чувствительная. — Мне нужно уйти, так что ты вновь предоставлена сама себе. Лекса на выходном. Дом в твоем распоряжении, и да, я не запрещаю тебе выходить на улицу, но не рекомендую покидать мою территорию, — по привычке произношу тираду приказным тоном, и Хана послушно кивает, отчего-то взволнованно выдыхая. Где-то на краю сознания мелькает мысль, что у нее есть шанс, что стоит ее отпустить и она затеряется в миллионах лиц, но я тут же себя осекаю: нихрена не затеряется, пропадет. Так не лучше ли "пропасть" от моей руки? Хватит трех секунд. Первая — поднять руку, вторая — нажать на курок, третья — попрощаться, поймав последний выдох.
Раз.
Два.
Три.
Выстрел.
— Не скучай, малявка.