Глава 8
Я жалею о своем решении почти сразу как ложусь на кровать и поворачиваюсь всем корпусом к Хане, спрятанной под ворохом одеял. Страх в ее глазах смешивается со смущением и зрелым пониманием — пониманием того, что я пришел к ней не для того, чтобы поболтать, а для того, чтобы поиметь. Словно каждый мужчина в ее короткой маленькой жизни приходил к ней именно за этим. И самое хреновое из всего этого, что я — не исключение, потому что хочу ее.
Представляешь, малышка, я просто хочу тебя оттрахать.
Поэтому, прекратив играть в гляделки, ложусь на спину и шумно выдыхаю, пытаясь совладать с желанием. Между нами расстояние в пропасть, но мне кажется, что я чувствую тепло ее тела, до которого, учитывая размеры кровати, даже не дотянуться. Стоит взять на заметку, что любовь к большим пространствам не стоит переносить на мебель.
— Завтра меня не будет. Весь день. Ты можешь заняться покупками, — вновь смотрю на нее и, замечая непонимание, поясняю: — Дам тебе в распоряжение кого-нибудь из моих людей. Расходы за мой счет, — Хана мотает головой, закусывая нижнюю губу, а я отшучиваюсь: — Не хочешь расставаться со своим платьем? Тогда не спорь. И не думай, что я потребую от тебя расплаты, — может, я и подонок, но не до такой степени. И нет, это не благотворительность, а результат возникшей при самой первой встрече симпатии. Сейчас она стала сильнее, сильнее настолько, что я не против перейти на новый этап, например, стать ближе. Вот только судя по лицу мелкой она этого этапа боится. Не представляю, каков был ее опыт до меня, но могу поспорить, что она не пожалеет о своем решении. Если, конечно, решится.
Закидываю руку за голову, предоставляя место к своей груди, и маню ее пальцем.
— Иди сюда, вдвоем будет теплее, тем более это, — показываю взглядом на простынь, прикрывающую мое тело, — слишком легкое для зимы. Так нечестно, Хана, — костяшки ее пальцев белеют, когда она сжимает в руках одеяло и растерянно скользит по мне взглядом, будто оценивая как долго я протяну без ее помощи. — Давай, я не обижу тебя, — принимаю серьезный вид и смотрю в ее глаза: большие, красивые, в обрамлении длинных черных ресниц. Она нервно дышит, покрывается румянцем, но все же пододвигается, отдавая мне часть одеяла и устраиваясь почти рядом.
Не настолько рядом как я хотел.
— Ближе, Хана. Я не кусаюсь, — протягиваю ей свободную руку и, дождавшись наконец, когда она вложит в нее свою ладонь, тяну на себя. — Вот так. Мы просто поспим вместе, ничего больше, — она напрягается, когда я вынуждаю ее положить голову на свое плечо, а потом, когда я обнимаю ее, согнув закинутую руку, все же кладет прохладную ладонь на мою грудь.
Твою мать.
Мне тридцать шесть, а я балдею от каких-то целомудренных обнимашек.
Смотрю в потолок, поглаживая пальцами нежную кожу ее предплечья, и думаю о чем угодно, только не о близости ее тела. Почему-то на ум приходит отец, смерть которого стала моим входным билетом в "семью". Я не знаю, было ли решение принять меня на службу обязательством перед отцом или же босс увидел в юношеском максимализме и моем желании отомстить определенные перспективы, но я был принят на "должность" ликвидатора. В то время я не видел в смерти ничего ужасного, тем более в заслуженной смерти, и воспринимал ее как игру, но спустя годы знакомства с костлявой я могу точно сказать, что прекрасного в ней тоже нет. Порой она принимает совершенно уродливые черты.
— Ты вспоминаешь его? — она понимает, о ком я, не может не понять, потому что тут же кивает. — Скучаешь? — пожимает плечами, и я больше не лезу. Наверняка скучает, но не по тому уроду, каким он стал за годы падения, а по тому, кем он был до смерти ее матери. Он был отцом, любящим мужем и, судя по досье, неплохим учителем в начальной школе.
Счастливые жизни ломаются больнее, а жизнь Ханы была счастливой. Когда-то.
— Мне жаль, что все так вышло, — Хана поднимает голову и я чувствую ее пронзительно грустный взгляд. Перехватываю его, замечая влагу в уголках ее глаз, и, не делая резких движений, склоняюсь к ее лицу.
Всего один поцелуй, я не попрошу больше.
Напрягается, когда я обхватываю губами ее губы, но на удивление не отстраняется, только руку сжимает в кулак, да дышит рвано. И целуется уже определенно смелее, позволяя мне проникнуть в ее рот языком.
Блядь, девочка, ты подписываешь себе приговор.