"Единственными моими развлечениями были чтение книг и просмотр кулинарных передач на бесплатном канале".
— А как же друзья? Вечеринки. Ну я не знаю, чем еще занимается молодежь: прогулки в парках, скейборд, торговые центры.
В воздухе пахнет пригорелым тестом, и я переворачиваю блинчик, пока Хана выводит буквы.
"Сложно заниматься этим будучи прикованной к кровати".
Чертов пэнкейк встает комом в горле, и я проникновенно смотрю в большущие глаза малышки, выискивая там подвох. Она сжимает шею руками, изображая оковы, и в памяти всплывает след на ее коже в наш первый день знакомства. Твою мать, ублюдок. Ругательство слетает самопроизвольно, и я живо представляю Хану, загнанную в угол сбрендившим папашей-наркоманом.
Знаешь, малявка, если бы я знал это до того, как спустить курок, он бы не умер такой легкой смертью. Я бы показал ему все оттенки боли, но, к сожалению, смерть — это необратимый процесс.
После такого откровения не хочется задавать вопросов, вообще никаких, поэтому я наливаю себе кофе и сажусь за стойку, разворачиваясь к Хане спиной. Терпкий напиток обволакивает горло необходимой горечью, и я включаю телевизор, с маху натыкаясь на бездушный голос ведущей, рассказывающей об отставке начальника полиции, который ушел с должности по собственному желанию. Вглядываюсь в лицо Сэта, отмахивающегося от журналистов и кидающего обрывочные фразы в микрофон, и узнаю знакомое выражение скорби, въевшееся в его воспаленно-припухшие глаза. Он резко останавливается когда один из журналистов задает вопрос про его дочь, якобы покончившую самоубийством, и кидается на него с кулаками, пока его не оттаскивают стоящие рядом офицеры.
Боже мой, какая драма.
Тарелка с завтраком опускается передо мной, и Хана застенчиво мнется около.
Отвлекаюсь от телевизора и, благодарно кивнув, принимаюсь за блюдо, а малышка достает из кармана какие-то бумажки и разворачивает их передо мной. Ворох чеков, банковская карта и исписанный цифрами листок, в итоге которого стоит сумма в сто двадцать восемь долларов. Твою мать, ты шутишь? Что можно купить на эти копейки? И на хрена мне сдался твой отчёт.
— Что это? Я сказал заняться покупками, а не пройти курс выживания за сотню баксов, — она поджимает губы и сцепляет руки в замок, а я раздраженно потираю переносицу: сам виноват. Может, для начала, стоит объяснить ей, что я могу позволить себе ее содержание, хотя это и так понятно. — ОК, сегодня у меня есть время и мы займемся шоппингом, — мелкая мотает головой, а я мысленно подстраиваю график, чтобы выкроить хотя бы парочку часов на Хану. — Это не обсуждается, — встаю, так и не доев завтрак, и подхватываю ее под ребра, желая убрать с дороги. Она цепляется за мои плечи, растерянно хлопая ресницами, и протестующе упирается ладонями в грудь, когда я усаживаю ее на стойку и ставлю руки по обе стороны от ее бедер. Улыбаюсь, впитывая ее смущение и растерянность через эмоции в чистом взгляде. — В конце концов, я должен тебя отблагодарить, ты готовишь мне завтрак, приглядываешь за Фато и следишь за моей личной жизнью, — намекаю на сцену с Беатриче, и Хана густо краснеет, низко-низко опуская голову. — Скажи мне правду, Хана, ты бы хотела быть на ее месте? — склоняюсь к ее уху, усиливая интимность момента, и малышка перестает упираться, позволяя мне протиснуться между ее ног и стать еще ближе. Не могу удержаться и обхватываю ее за ягодицы, пододвигая ближе к краю и прижимаясь животом к ее промежности.
Дьявол, секс с ней становится моей навязчивой идеей, хоть я и сыт по горло ночью с Бет.
— Так что? Хотела бы? Или я не привлекаю тебя как мужчина? — ожидаю ответа и, чувствуя ее близость, начинаю возбуждаться. Черт бы тебя побрал, малявка, тебя и твою целомудренную неприступность. Неужели она и со своим парнем так ломалась? — Хотела бы или нет, Хана? — уже строже и нетерпеливее, наконец добиваясь ответа.