Но, твою мать, продолжая молчать.
Крупные слезы скользят по бледным щекам, и я выдыхаю, пытаясь совладать с яростью. Если она не скажет хоть слово, клянусь святым Франциском, я использую ее рот по другому назначению. Оттрахаю по самые гланды и научу говорить.
— Три секунды. Назови адрес своего дома. Раз, два, три... — обычно правило трех секунд срабатывает в первые две и неразговорчивые начинают болтать на семи языках, но только не в этом случае, потому что девчонка лишь открывает рот и показывает пальцем на губы, пока до меня не доходит: — Ты что, немая? — улыбаюсь, откидываясь назад и прикрывая лицо рукой. Идиот. Я мог бы понять это раньше, много-много раньше, когда в отличие от других она не умоляла ее не трогать. Просто хлопала своими глазищами и безропотно ждала моего решения. — Хорошо. Мне нужно пару минут, — набираю номер Луиджи, в нескольких словах объясняю, что мне надо, и жду ответа, краем глаза наблюдая за малышкой. Она упрямо смотрит перед собой, перебирая пальцами ткань толстовки и иногда шмыгая носом. Нет, точно не больше шестнадцати.
Слишком чиста для прожженой жизнью.
В трубке раздается монотонный голос, и я постепенно охуеваю.
Будь ее папаша жив, я бы убивал его медленно. Медленно и очень мучительно. Раз за разом. Вновь и вновь.
У мелкой нет адреса, потому что нет дома. Буквально с сегодняшнего утра.
Мозги вскипают от все этой слезливой мелодрамы, но отступать уже поздно: что-то внутри сломалось.
— Есть хочется, надеюсь, готовить ты умеешь.
Глава 2
Фато появляется из темноты издавая глухое рычание, недовольно принюхиваясь к чужому запаху и раболепно заглядывая в глаза, когда я поднимаю ладонь, жестом приказывая остаться на месте. Он мнется с лапы на лапу, борется с инстинктами, но все же садится, признавая мою власть. Только тогда я поворачиваюсь к малявке и, показывая на пса, объясняю:
— Особенность этой породы в том, что они признают лишь одного хозяина. Не пробуй с ним подружиться. Его кличка "Фато". Хотя тебе это не пригодится, — дополняю уже тише и, включая по дороге свет, скидываю куртку. Растаявший снег скользит по вискам, шее, пробирается под ворот рубашки и я представляю, каково сейчас девчонке в своей тонкой толстовке. Ее тихие шаги раздаются за спиной, а потом заглушаются громким цоканьем когтей Фато, который, знаю, будет следить за каждым ее движением. Если у нее хватит мозгов, то она не будет его провоцировать, а вот если не хватит — столкнется с проблемой, которая разорвет ее на куски. — Иди за мной, — киваю в сторону и, проходя просторную гостиную, достигаю не менее просторной кухни.
Что поделать, люблю большие пространства.
— Продукты найдешь в холодильнике, туалет есть внизу, справа от лестницы, и наверху, почти в каждой комнате. Выберешь себе любую, кроме той, что в самом конце коридора. Она моя. Переночуешь у меня, а завтра посмотрим, — не посмотрим, потому что я совершенно не знаю, что делать: либо попытаться найти ее родственников, используя связи в полиции и Луиджи, либо сдать в департамент защиты детей, чтобы ее куда-нибудь пристроили. Так или иначе на это потребуется несколько дней. Потерпит, если не хочет ночевать на улице.
— Напиши свое имя. И возраст.
Она смотрит на меня с видимой опаской и несмело подходит к столу, когда я кидаю на него блокнот и ручку. Ее руки трясутся в такт дрожащему телу, и малышка старательно выводит буквы, удивляя меня каллиграфическим почерком.
Хана. Типичное американское имя. И да, она не ребенок, хоть и выглядит на пятнадцать.
— Что ж, Хана, удиви меня своими кулинарными способностями, у тебя есть время пока я принимаю душ. И сними с себя эту тряпку, сейчас же, — показываю пальцем на ее верхнюю одежду и отворачиваюсь к холодильнику, чтобы взять бутылочку пива. В моем голосе не звучит недовольства или строгости, но когда я поворачиваюсь обратно, бутылка чуть не выпадает из рук от неожиданности.
Какого хера?
Она стоит скрестив на груди руки, обнаженная по пояс и дрожащая как осиновый лист. Замечаю каждую деталь: от мурашек, покрывших кожу, до синяков на шее, оставшихся скорее всего... не может быть. Блядь, ну не настолько же ее папаша изверг. Хмурюсь, чувствуя, как внутри вскипает злость, и медленно, не делая резких движений, подхожу к малявке, глаза которой расширяются по мере моего приближения. Чего она боится? Что вот сейчас, отбросив свои принципы, я начну ее насиловать? Или затяну удавку, как это делал ее отец? Осторожно убираю волосы с шеи и, рассматривая ровную линию натертой кожи, сжимаю челюсти. Второй раз, второй раз за вечер я жалею о том, что так милосердно его убил.