Тебя никто не звал, чертова стерва...
Глава 12
Прохожу внутрь бесшумным неторопливым шагом и, прислушавшись, слышу чье-то тяжелое хриплое дыхание, приправленное омерзительным свистом. Такое бывает, когда пробито легкое, кому как не мне знать все признаки подступающей смерти. В кромешной темноте нащупываю рукоять пистолета, спрятанного под журнальный столик, с нижней стороны столешницы, в кобуре, прикрепленной к ней изолентой. Осторожно, не производя ни звука, прячу его за ремень брюк, и готовлюсь к самому худшему, потому что я не уверен, покинул ли убийца мой дом. Поворачиваю голову в сторону подозрительного шороха, и в этот же миг в комнате включается приглушенный свет торшера, осветивший сидящего на моем диване Маккинли. Между его широко расставленных ног, на полу, сидит Хана, испуганная, заплаканная, с безграничным ужасом в больших глазах. Он удерживает ее на месте, намотав длинные волосы на кулак и зафиксировав ее голову в одном положении, а второй рукой поглаживает пистолет, лежащий на его колене, около головы малявки.
Облегчение накрывает волной — она жива, да, в опасности, но все же жива. Значит, у нас есть шанс.
— Не люблю незваных гостей, — принимаю невозмутимый вид и смотрю на лежащего в стороне Фато, являющегося источником противных звуков. Он лежит в луже из собственной крови и тяжело дышит. Его грудная клетка часто поднимается и опускается, замирает, а потом вновь пускается в галоп от рваного и бесполезного дыхания, приближающего его к смерти. Сжимаю зубы от ярости и мысленно прощаюсь — мне уже не спасти тебя, Фато. Медленно, не делая резких движений, подхожу к столику с напитками и, повернувшись к Маккинли, вопросительно изгибаю бровь. — Что-нибудь выпьешь?
— Ты издеваешься?
Ну вот, от былого уважения не осталось и следа.
— Проявляю банальные правила гостеприимства, раз уж ты здесь, — пожимаю плечами и стараюсь не смотреть на Хану, только не на нее, иначе Маккинли учует, насколько она мне не безразлична. Странно, что я не думаю о собственной смерти, ведь он пришел не за малышкой вовсе, но почему-то именно сейчас, перед лицом реальной опасности, я не боюсь умереть, ведь я успел пожить в отличии от нее. Наливаю себе виски и с напускным спокойствием усаживаюсь в кресло. Закидываю ногу на ногу, будто меня ожидает приятная дружеская беседа, и делаю маленький глоток, тут же расслабленно возвращая руку на подлокотник. Этот ублюдок не заставит меня встать на колени. — И? Что дальше?
— Ненавижу вас, вы приехали в нашу страну и возомнили себя особенными. Проклятые итальяшки, считающие, что у вас все схвачено. Вы напоминаете мне вирус, отравивший город, будь моя воля я бы пересадил вас всех, всех до единого, чтобы вы сгнили в тюрьме с разорванными задницами.
Поджимаю губы, скрывая ухмылку, и качаю головой из стороны в сторону.
— Ты мог бы это сделать, Сэт, не будь ты настолько жадным. Но ты предпочитал набивать карманы халявными деньгами, чем следовать букве закона. Ты обвиняешь нас в беззаконии, но разве не ты позволял нам насмехаться над вашей системой?
— Хватит! Моей девочке было всего тридцать! — он не дает мне продолжить и поднимает голос, почти крича и багровея от ярости. Вены на его висках набухают и взгляд мутных, воспаленных глаз становится блестящим и влажным. Он тычет в меня пистолетом, не обращая внимания на то, как Хана вытягивает шею, пытаясь уменьшить боль от натяжения волос. Она зажмуривает глаза и крупные слезы скатываются по побледневшим острым скулам, вынуждая меня сжать стакан до боли в мышцах. Потерпи, моя девочка, скоро все закончится.
— Твоя дочь, я слышал. Прими мои соболезнования, — в отличие от Маккинли я держу себя в руках. В моем тоне не слышится издевки или сарказма, и Сэт замирает, смотря на меня ненавидяще убийственным взглядом.
— Соболезнования? Мне не нужны твои соболезнования, ублюдок. Тридцать лет, Сантини, тридцать. А сколько лет твоей девке? Мм? — дуло пистолета меняет траекторию, и я напрягаюсь, когда Сэт проводит холодом металла по щеке Ханы, размазывая слезы по нежной коже. Смотрит на нее сверху вниз и, слегка склонив голову вбок, скользит дулом по ее подбородку и губам. — Наверняка не больше восемнадцати. В этом возрасте Коди закончила школу и поступила в университет Атланты. Она была очень умной девочкой. Очень. Я хотел, чтобы она пошла в судебную систему, но Коди выбрала факультет истории, — он это не мне говорит, и не Хане, просто воспоминания оживают и желают обрести звуки. — Она была такой упрямицей, моя девочка, такой красивой, господи... — Сэт всхлипывает, а мне становится почти жалко его. Почти, потому что я не люблю сентиментальности.