— Спасибо, друг, вот увидишь, он тебя не подведет, нет более преданного тебе человека, Вико. Данте из кожи вон вылезет, чтобы исправить свою ошибку. Он просто сделал ставку не на тех людей, сам бы он никогда так не опростоволосился. Понимаешь? Они получат по заслугам, он с них три шкуры сдерет...
— Заткнись, Тони. Лучше займись делом. Согласуйте с диспетчерами рейс до Чикаго. Ты летишь со мной, — я прерываю его бессвязную болтовню, по дороге застегивая пиджак и кивая прошедшим мимо ребятам. — Закажи номера, мы там задержимся, заодно решим некоторые вопросы.
— Ты имеешь в виду Мальдини?
А он улавливает суть.
— Да, что-то здесь не чисто.
В кабинете сеньора Мальдини тихо, лишь за закрытой двустворчатой дверью слышится веселый смех детей — привезенные на выходные внуки покоряют большие пространства особняка и рушат установившийся здесь порядок своими капризами. Пожилой, сломленный неизлечимой болезнью мужчина сидит в инвалидном кресле, сложа руки на коленях и наблюдая за пронизывающем ветром, гоняющим листву по внутреннему двору. В Чикаго стаял и без того редкий снег, обнажив всю серость застывшей под ним жизни. Несколько солнечных деньков, и земля проснется, зазеленеет, в очередной раз победив зимнюю спячку.
Круг за кругом, по спирали времени.
К сожалению, у кого-то спираль прервется, и сеньор Мальдини догадывается об этом, знает, зачем я приехал, и понимает, что этого не избежать. Его сын совершил ошибку, поддавшись соблазну денег.
— Ужасный ветер. Раньше, когда мы жили на Медисон-стрит, застроенной высокими небоскребами, я любил проводить время в одном кафе, знаешь, с такими большими окнами, почти от пола до потолка. Так вот, я сидел за чашечкой кофе и наблюдал, как гуляющий между зданиями ветер подхватывал юбки проходивших мимо девушек и оголял их стройные ножки. Мне было девятнадцать, Вико. Тогда я сходил с ума от женских ножек. Сейчас мне семьдесят один, я одной ногой в могиле, и знаешь, о чем я жалею больше всего? — Паоло переводит на меня блестящий, наполненный тоской взгляд, и по-старчески поджимает бесцветные сухие губы. — Что не смог как следует воспитать сына. Он знает, что ты здесь?
— Нет, я не афишировал, — действительно, мы с Тони здесь уже четвертый день, а Марко Мальдини даже не догадывался, что он уже давно на мушке. Оставалось только найти доказательства. Нашли. Время пришло, и именно за этим я встретился с главой семейства. Не спросить разрешения, нет, но предупредить как того требуют правила. В конце концов, Марко его сын, какой-никакой.
— Знаешь, Вико, сейчас совсем другая молодежь, они плюют на законы "семьи" и предпочитают идти в одиночку. Мне стыдно за своего сына, Вико. Стыдно, что он подвел "семью", погнавшись за деньгами. Никогда не думал, что придется краснеть за своих детей, но вот, пришлось, — Паоло тяжело вздыхает, хватается за горло исхудавшей трясущейся рукой и отворачивается от меня в сторону, скрывая постыдные слезы. — Ты можешь забрать у него все, что он забрал у тебя. Я не встану на твоем пути, я не хочу видеть его и прощаться с ним тоже не хочу, так что спасибо. Спасибо, что ты пришел сначала ко мне. Он был неплохим парнем, правда? Когда-то...
Наверное, ему это важно — важно знать, что его сын не всегда был предателем, и что он всего лишь оступился.
Не отвечаю, молча наблюдая за его терзаниями, и медленно поднимаюсь с кресла. Ни к чему тянуть.
— Мне пора, сеньор Мальдини.
— Да, Вико, конечно, передай ему: передай, что у него больше нет семьи, а у меня нет сына. Я хочу, чтобы он знал это перед смертью. Иди, Вико, иди, — он машет рукой, показывая на дверь, и весь будто сдувается, превращаясь лишь в подобие себя прежнего. Несколько секунд стою на месте, физически ощущая тяжесть его горя, и с четкой целью вернуться в Нью-Йорк хотя бы к двенадцати, выхожу из дома.
Убивать не долго, я успею.
Убивать действительно недолго — один выстрел, прямо в сердце, сквозь мольбы и слезы ползающего на коленях Марко, обещающего вернуть все до последнего цента, сыплющего проклятиями, а потом извинениями, целующего пол под моими ногами и вызывающего неподдельное отвращение. На самом деле Паоло Мальдини не гордился бы своим сыном, если бы увидел, насколько он оказался жалок перед лицом смерти. Мы завершаем перелет, а я до сих пор не могу отделаться от образа рыдающего в голос Марко, опозорившего нашу "семью". Мне хочется вытряхнуть его из головы, выкинуть в мусор, но будто назло он раз за разом встает перед глазами, в конец убивая мое настроение.