Глава 15
Я захожу в ничем не примечательное кафе с дешевым интерьером и точно таким же дешевым и безвкусным кофе, запах которого смешивается с табачным дымом, прокоптившим когда-то белый потолок. От былой популярности остались разве что подписи и пожелания клиентов, оформленные на стене в виде одной большой композиции. Обязательно с датами, первая из которых шокирует своей давностью — пятнадцатого мая тридцать третьего года прошлого столетия. И дело даже не в том, сколько ей лет, а в том, кто ее оставил. Диллинджер. Стоящий за стойкой бармен, пожилой неулыбчивый мужчина, кидает на меня настороженный взгляд, будто опасаясь, что мое появление может доставить ему неудобства, и с подозрением наблюдает за тем, как я прохожу к дальнему столику, "припаркованному" у самого окна.
— Доброй ночи, — присаживаюсь на диванчик и, для начала проверив чистоту стола, кладу на него сцепленные в замок руки. Сидящий напротив мужчина отрывается от чтения книги и, приспустив очки на переносицу, несколько мгновений смотрит на меня, наконец выдавливая встречное приветствие. За года, что я не видел Доминико, он сильно постарел и его худощавое смуглое лицо, исполосованное глубокими частыми морщинами, изменилось до неузнаваемости. Только глаза остались прежними — пронзительно черными, с оттенком усталости и безразличия.
— Доброй, Вико. Ты повзрослел, — уголки его сжатых губ приподнимаются, и он окончательно откладывает очки в сторону, чтобы впиться в меня отталкивающе пассивным равнодушием. — Удивительно, у тебя ничего не осталось от Сильвии, ты истинный Сантини, — в его тяжелом шепоте улавливается разочарование, и я, зная о его отношении к отцу, игнорирую замечание, переводя разговор в другое русло:
— Как здоровье сеньоры Бартоле?
— Неплохо, но годы берут свое, она стала еще сварливей, — он устало выдыхает, а я думаю о том, что годы не пожалели и его. Впрочем, за столько времени от прежнего Вико тоже ничего не осталось: я вырос, сбросил детские заблуждения и принял свою правду, выкинув образ матери из головы. Сейчас, глядя в глаза ее брата, я вспоминаю ее лицо и где-то в груди нарастает эхо пережитых когда-то эмоций: боль, непонимание, обида, презрение. Ничего другого, ни капли грусти или сожаления, потому что предав отца, она предала и меня, а я не прощаю предательства.
Отец не простил тоже.
— Что-то случилось, Вико? Иначе зачем бы ты пришел ко мне? Семья Бартоле теперь не семья тебе.
Я закуриваю сигарету, разбавляя воздух горькими нотами, и откидываюсь назад, выдыхая дым вверх. Повисает пауза и мелькающие секунды зависают в напряженной тишине. Я не знаю, имею ли я право просить о просьбе человека, от которого давным-давно отвернулся. Отвернулся потому, что связывавший нас человек разрушил нашу семью, просто взял и заменил ее на потрахушки в номере отеля. И пока отец завоевывал положение в обществе, моя мать вела двойную жизнь, трахаясь с его охранником.
С охранником, черт бы ее побрал.
Пропускаю его последнюю фразу мимо ушей и озвучиваю то, для чего пришел:
— Мне нужна новая жизнь, с нуля, — при эти словах его седые брови ползут вверх и лоб покрывается множеством складок, которые переходят на щеки, когда он ухмыляется и мотает головой, вызывая во мне волну раздражения. Я бы ни за что не пришел к нему, не для того, чтобы он помог лично мне, но появление в моей жизни кое-кого заставили переступить через гордость.
— Как так? Ты стал неугоден Тотти? Я наслышан о его отношении к тебе и мне с трудом вериться, что ты хочешь начать новую жизнь.
— Не я. Она, — тушу сигарету в переполненной окурками пепельнице и достаю из нагрудного кармана пальто фотографию Ханы, которую Луиджи вложил в папку с информацией на нее. Кажется, что-то из школьного — здесь она улыбается и светится счастьем, а на заднем фоне видны многоярусные скамейки школьного стадиона. Доминико возвращает очки на место и переводит внимание на Хану, рассматривая ее пристально-цепко.