— Красивая малышка и судя по всему она и старую-то жизнь начала недавно. Сколько ей лет?
— Восемнадцать.
Доминико вновь опускает взгляд на фото, но сквозящая в нем до этого ирония испаряется. Он становится задумчивым и отрешенным, а я начинаю сомневаться в том, что он согласится мне помочь. В конце концов молчание достигает апогея, и я привстаю, приняв отсутствие реакции с его стороны за отказ. Что ж, мне придется искать другие пути, и жаль, потому что Доминико Бартоле лучший в заметании следов и сценариях новой жизни. Даже программа по защите свидетелей не работает настолько четко, и люди, которые обращались к нему, получали второй шанс, успешно скрываясь не только от полиции, но и от мафии. Единственный нюанс — создание новой личности при помощи Доминико прерогатива не каждого, а лишь того, кого он сочтет достойным для "чистого листа".
— Сядь, Вико, — он отдает фотографию и я незамедлительно прячу ее обратно. — Что такого сделала эта девочка, раз ты пришел ко мне?
— Ничего, просто стала частью моей жизни.
— Судя по всему не менее важной, чем "семья".
Пожимаю плечами, ничего не отвечая, и думаю о том, что да, не менее важной, но если мне придется выбирать, боюсь, что выберу не ее. Слишком тесно преданность "семье" вжилась в меня, въелась в кровь, в самое сердце, в каждый выстрел, который я делал ради нее. Мне тридцать шесть и полжизни я отдал во благо тех, кто варится со мной в одном котле, и сейчас я не знаю, сможет ли симпатия к Хане победить многолетнюю привычку жить ради "семьи".
— Я помогу тебе, ты сын моей сестры, и пусть ты не хочешь этого признавать, но в тебе течет кровь Бартоле. Иначе бы ты не пришел ко мне, Вико.
К черту сентиментальности.
— Спасибо. Я хочу, чтобы Ханы Невилл не стало. Любые записи, упоминания, фотографии в школьном архиве, данные страховки, анкеты — все, чем она была раньше, должно быть уничтожено, — Доминико не перебивает, только перебирает пальцами страницы лежащей перед ним книги, превращая их в веер мелькающих листов. — Имя можно оставить то же. Меня не интересует история, которую ты создашь, но она не должна испортить ей будущее. И еще, мне нужны два пакета документов. Второй не имеет значения, — его пальцы замирают и страницы ложатся на место. Доминико вглядывается в мое лицо, будто ища подтверждение своих догадок, и вновь кивает, сбрасывая с меня одну из проблем. Ну вот и все, малышка, теперь у тебя будет запасной выход если меня вдруг не станет, потому что в случае моей смерти от тебя предпочтут избавиться.
Ты слишком много видела, понимаешь?
— Ты хочешь спрятать ее не только от полиции...
— Не только.
— Значит, ты стал на шаг ближе к тому, чтобы понять Сильвию, — ощущаю, как непроизвольно дергается мускул, искривляя верхнюю губу, и плавно, стараясь не показать раздражения, встаю. Какое отчаянное желание оправдать ее, но предательство остается предательством даже в ауре высоких чувств, которыми мама оправдывала себя, убегая в ночь с любовником и делая из отца дурака.
— Ты ошибаешься, Доминико, я не изменю своего мнения о ней.
Никогда, потому что я видел боль отца, когда он узнал, что его жена изменяет ему; видел его сломленным, когда он сообщил мне о ее смерти; знал, что она хотела сбежать со своим любовником и бросить нас, и знал, кто на самом деле убил ее. Я сделал бы то же самое на его месте — убил бы своими руками, потому что смерть любимых нельзя доверять посторонним. Они не должны ловить их последний взгляд — он для них ничего не значит, в отличие от тех, для кого этот взгляд был всем миром. Когда-то, до момента падения в пропасть.
— Ты очень похож на отца, Вико, и на самом деле мне жаль эту девочку. Жаль, что ты не сможешь спрятать ее от себя, — последние слова он говорит мне в спину, и я не оборачиваюсь, не придаю значения тому, что в них есть доля правды. Я выхожу в ночной город, жадно хватая свежий воздух и наслаждаясь относительной тишиной. Все же в этом времени суток есть свои преимущества — можно отдохнуть от надоедливой суеты, но нельзя убежать от мыслей, витающих вокруг. Они вгрызаются в сознание, терзают воспоминаниями, и я спасаюсь от них в выбросе адреналина, вжимая педаль газа и доводя стрелку спидометра до отметки в девяносто.