— Случилось. Возьми с собой все самое необходимое и подготовь машину. Через двадцать минут она должна стоять у крыльца. Давай, Данте, время играет против нас, — обхожу его и медленно поднимаюсь по лестнице, отсчитывая шаги до комнаты Ханы. Их сорок три, бесшумных, крадущихся, тихий стук в дверь и осторожное давление на ручку. Цитрусовая свежесть сбивает с кожи запах улицы, и я вдыхаю, до боли в легких, такой же бесшумной поступью подходя к кровати. Хана спит, ее дыхание ровное, и по-детски миловидное лицо лишено напряженности. Я прячу руки в карманы брюк и несколько секунд просто рассматриваю ее, поражаясь ощущениям внутри себя: я не могу и не собираюсь от нее отказываться, и вместо того, чтобы дать ей свободу, а значит, и право на жизнь, я хочу спрятать ее в тиши Гудзона.
Наверное, это до безумия эгоистично держать ее рядом, но сейчас я не могу иначе.
— Вставай, малышка, — провожу по ее скуле костяшками пальцев и касаюсь нижней губы подушечкой большого пальца, оттягивая ее чуть вниз. Хана недовольно хмурится, но глаза открывает — ресницы трепещут, сменяясь сонно вопросительным взглядом, и она приподнимается на локте, вглядываясь в мое лицо. — Сейчас шесть, — смотрю на часы и продолжаю: — Я даю тебе пятнадцать минут. Ты должна будешь собрать вещи и спуститься вниз. Поняла?
Поджимает губы, глупая, и скрывает обиду опустив глаза. Я вижу, как сильно она сжимает одеяло на груди, и, опустившись перед ней на корточки, перехватываю ее лицо за подбородок, когда она пытается от меня отвернуться.
— Не делай поспешных выводов, Хана. Ты должна делать то, что я тебе скажу. Сейчас ты спустишься вниз, сядешь в машину с Данте и покинешь Нью-Йорк. Вот увидишь, тебе понравится мой дом на берегу Гудзона. Там тихо, а главное, безопасно. Давай, мелкая, у нас мало времени, — выпрямляюсь, наконец, отпуская ее, и Хана с удивительной скоростью встает на колени и перехватывает мою руку, вынуждая меня застыть на месте. Вцепилась мертвой хваткой и заглядывает большущими глазами прямо в душу. — Так надо. Пока все не уляжется. Собирайся, — я несколько грубо скидываю ее руку, не желая объяснять подробности, и, покинув комнату, захватываю деньги и новый телефон для Данте в своей. Делаю несколько звонков и, спустившись вниз, ожидаю появления Ханы.
Она укладывается в одиннадцать минут.
Преодолевает ступеньку за ступенькой, низко склонив голову и нарочно не смотря на меня. Небольшая сумка в руках и излюбленная толстовка с полу-накинутым на голову капюшоном.
Данте появляется тоже и, кинув свою сумку себе под ноги, встает рядом.
— Возьми деньги и телефон. Ни в коем случае не звони мне, я буду звонить сам. Ни с кем не разговаривай и не общайся, ты понял меня? Если я узнаю, что ты позвонил кому-нибудь...
— Я все понял, мистер Сантини.
— Здесь забиты координаты дома в Гаррисоне.
— Хорошо. Что случилось?
— Это все, что ты должен знать. И еще, за нее ты отвечаешь головой, — указываю на Хану и машу рукой в сторону двери, отпуская его. Малявка мнется невдалеке, и я делаю несколько шагов навстречу, прожигая взглядом склоненную макушку. — Посмотри на меня, Хана, — нехотя вскидывает подбородок, но глаза отводит, пока я не встаю совсем близко и не заключаю ее в свои объятия. Наши взгляды пересекаются и мой решительный сталкивается с ее непонимающим. Все потом, для начала мне нужно удержать власть. Прижимаю ее к себе и зарываюсь носом в ее волосы, раньше они были длинными, и я помню, как черные пряди оплетали мои пальцы, а еще я помню, как Маккинли накрутил их на свой кулак.
Этого больше не должно повториться, понимаешь? И именно поэтому ты уезжаешь.
— Слушайся Данте и доверяй только ему. Никому больше, — целую ее в лоб, обхватывая лицо ладонями, а потом не удерживаюсь и ловлю ментоловое дыхание своим. У нее еще губы горькие от зубной пасты, но это не мешает мне толкнуться глубже, скользнуть между зубов языком и разбудить ее окончательно. Она выпускает сумку из рук и обнимает меня за шею, вставая на носочки и облегчая мою задачу.
Отпускать жалко.
— Иди. Тебя ждет Данте, а меня дела, — отстраняюсь, напоследок поймав ее грустный взгляд, и сделав шаг в сторону, даю ей пройти. Она медлит перед самой дверью и, как назло, оборачивается, замечает то, как я съедаю каждое ее движение, прислушиваюсь к каждому ее звуку, вылавливаю каждую ее эмоцию. Одним словом — проявляю слабость, которой могут воспользоваться мои враги. Сжимаю челюсти и отворачиваюсь, поднимаясь наверх. За спиной хлопает дверь, доносится звук заведенного мотора, и я выкидываю Хану из головы, оставляя лишь трезвость мыслей и холодный расчетливый разум.