Я добираюсь до пункта назначения за пять часов и то только потому, что свернул с основной трассы и скосил расстояние, заодно убедившись, что за мной нет слежки. В предрассветные часы, скользя по грубой гравийной дороге, подъезжаю к дому, стоящему на берегу Гудзона, в одинокой тиши, почти захолустье, и устало откидываю голову на подголовник — бессонная ночь и напряжение последних дней дают о себе знать, и только предстоящая встреча с Ханой придает сил. Я раскуриваю сигарету, разглядывая стоящее передо мной сооружение, и вспоминаю, когда был здесь последний раз, кажется, в прошлом году, когда мне отчаянно захотелось покоя. Этот дом — идеальная гавань. Одна его сторона уходит в лесной массив, а другая смотрит на безмятежные воды реки, в этом месте напоминающей море, потому что из-за широкого русла противоположного берега почти не видно, только синеватая дымка напоминает о том, что все в этом мире имеет границы.
Я выхожу из машины, стараясь не хлопать дверцей и не разорвать окружающую меня тишину. Здесь теплее, чем в Нью-Йорке, но намного ветреннее — сказывается близость реки. На часах пять утра, и я живо представляю, насколько горячая сейчас Хана. Под теплым одеялом, согретая сном, разомлевшая от покоя. От нахлынувшего желания учащается дыхание.
Дверь открываю столь же тихо, и аппетитный запах еды сбивает настрой, потому что это означает одно — Хана не спит и жарит свои фирменные панкейки.
Не мне, к сожалению.
Ревность на секунду оглушает, но я тут же беру себя в руки. Еще не хватало ревновать к Данте. Блядь, даже смешно.
Делаю шаг в сторону кухни, откуда слышится приглушенный звук работающего телевизора, и оказываюсь под черным дулом пистолета, вслед за которым выныривает Данте. Он облегченно выдыхает, опуская оружие, а я прикладываю палец к губам, показывая ему, что Хана не должна знать о моем приезде, пусть это будет сюрпризом. Он понимающе кивает и послушно уходит в сторону, когда я жестом приказываю ему удалиться. Нас с малышкой разделяет расстояние и я не тороплюсь, скидывая с плеч пиджак, расстегивая манжеты рубашки и закатывая рукава по локоть. Делаю шаг, вставая в проеме дверей, и выхватываю хрупкую фигурку Ханы в уютном пространстве кухни — она стоит ко мне спиной, у плиты, в спортивных штанах и закрытой футболке. Говорящий без умолку телевизор скрывает мои шаги, не дает ей услышать мое приближение и играет мне на руку.
Я хочу знать, как она отреагирует на мое появление.
Кладу ладони на ее бедра, одновременно вжимаясь в ее ягодицы, и Хана в секунду разворачивается, замахиваясь на меня лопаткой с капающим с нее растительным маслом. Я уворачиваюсь, уклоняясь в сторону, и довольно улыбаюсь, считывая ее эмоции, меняющиеся со скоростью света. Сначала гнев, возмущение, затем понимание и слезы радости.
Знаешь, малявка, бессонная ночь стоила того.
— Доброе утро, малышка, — прижимаю ее к себе и Хана обвивает мою шею руками, вставая на носочки и дотягиваясь до моих губ. Целую ее жадно и несдержанно, рыча в податливый влажный рот и желая трахнуть ее прямо здесь, у плиты с подгорающими панкейками. У нее теплое гладкое тело с мягкими выступами ребер, по которым я скольжу ладонями, задирая футболку и мечтая добраться до груди, не скрытой за кружевом белья. Мысль о том, что Данте мог видеть ее торчащие соски сквозь одежду, раздражает, и я несколько грубо прокручиваю их между пальцев, вызывая у Ханы судорожный выдох. Она прекращает поцелуй, вглядываясь в мое лицо затуманенным взглядом, и я любуюсь ее большими глазами и плескающейся в них страстью. Моя маленькая девочка такая отзывчивая, что у меня крышу сносит. В воздухе появляются первые признаки испорченного завтрака, а я заглаживаю свою грубость, лаская ее грудь языком.
Черт, Тони, ты предлагал мне девушку, даже не представляя, насколько Хана слаще ее.
Ее кожа отдает знакомой цитрусовой свежестью, и я провожу дорожку из поцелуев вниз, к резинке штанов, для чего мне приходится встать на колени. Хана растерянно отшатывается, но я крепко обхватываю ее за ягодицы и, смотря снизу вверх, успокаиваю:
— Т-ш-ш, тебе понравится, — голос хриплый, ломающийся, с надрывом. Я стягиваю одежду вниз, к ее лодыжкам, и помогаю окончательно избавиться от нее, отбрасывая прочь, когда она переступает через штанины. Хана еще пытается остановить меня, обхватывает голову ладонями и тянет на себя, но я не из тех, кто сдает назад, так что, малышка, хочешь ты того или нет, но я осуществлю задуманное. Ее лобок недавно выбрит и колючие волоски уже проступили на нежной коже. Целую его, расставляя ее ноги шире, и проникаю языком между складок, впервые пробуя ее на вкус. Черт, и мне это нравится, так же как ее запах: аромат стирального порошка, смешанный с ее собственным.