Я ласкаю нежную плоть, задерживаясь на клиторе, а самого трясет от напряжения и желания оказаться в ней.
Запах горелого еще сильнее концентрируется в воздухе, заволакивая его горькой дымкой, и я закидываю ногу Ханы на свое плечо, чтобы предоставить себе лучший доступ. Так она более открыта и беззащитна. Углубляю ласки, соскальзывая в нее, и чувствую, как Хана начинает дрожать, запрокидывая голову и подстраиваясь под ритм.
Терпение лопает как мыльный пузырь, и я резко выпрямляюсь, дрожащей рукой расстегивая ремень брюк и высвобождая ноющий от желания член.
— Сейчас, моя маленькая, — резкий толчок и горячая влажность, в которую я окунаюсь. Я вжимаю Хану в столешницу, предусмотрительно просунув руку между столом и ее поясницей, и начинаю двигаться, остервенело и несдержанно, избавляясь от напряжения и выплескивая накопившиеся в разлуке эмоции. Я скучал все же. От моих толчков посуда, стоящая на столешнице, начинает позвякивать, и кухня наполняется звуками секса. Сковородка с подгоревшими блинчиками вспыхивает огнем, отчего становится тяжело дышать, и я ускоряю темп, пока содрогающееся в экстазе тело не обмякает в моих руках. Хана обессиленно виснет на моих плечах, и я делаю заключительное движение бедрами, вогнав член глубже и зависнув внутри.
Вот это я понимаю разрядка.
Сыто улыбаюсь, приходя в себя, и, еще пару раз качнувшись в нее, отлипаю от вкусного тела.
— У тебя завтрак горит, — поправляю одежду и сталкиваю сковородку с плиты. От едкого дыма слезятся глаза и, пока Хана подбирает одежду, я успеваю открыть окно. Малышка выглядит смущенной и у меня с трудом получается не рассмеяться, когда она машет полотенцем, пытаясь вытолкнуть дым в открытое окно. — Зря стараешься, Хана, лучше налей мне кофе. Я буду на террасе и буду рад, если ты присоединишься, — проходя мимо, целую ее в и без того истерзанные губы и, наконец, покидаю задымленную кухню, на фоне которой открытая терраса кажется раем для легких. Здесь уже сидит Данте и, судя по тому, сколько помятых фильтров находится в пепельнице, это его любимое место в доме. — Как обстановка? — располагаюсь в кресле-шезлонге, вытягивая ноги и ощущая блаженную усталость, и внимательно изучаю профиль Данте, всматривающегося в бескрайний горизонт перед нами. На улице прохладно, и разогретую от секса спину пронизывает холодком.
— Все спокойно. Хана не доставляет проблем, — он чиркает зажигалкой, поднося ее к сигарете, и прищуривает один глаз от выступившего табачного дыма. — Как-то так, мистер Сантини.
— И?
— Что и? — наконец, он поворачивается ко мне и я не могу не заметить странное напряжение на его лице. Наверное, это захолустье встало ему поперек глотки, раз даже живости в нем не осталось.
— Выкладывай, я же вижу, ты хочешь что-то сказать.
— Не обижайтесь, мистер Сантини, я не собираюсь совать нос не в свои дела, но Хана... Кто она? — Данте тушуется под моим суровым взглядом и нервно затягивается, потирая пальцем бровь. — Понимаете, я... я не накопал на нее никакой информации, вернее, кое-что есть, я успел, прежде чем вся ее жизнь странным образом стерлась.
При этих словах я сжимаю челюсти и негу от недавнего секса сдувает закипающий гнев. Значит, он копал под нее, еще там, в Нью-Йорке, до того, как я обратился к Бартоле, и после тоже, раз наткнулся на чистый лист. Мальчишка действительно сует нос не в свои дела. Наверное, он понимает мое негодование, потому что вдруг резко выпрямляется, и, заикаясь, поясняет:
— Не подумайте ничего плохого, мистер Сантини, вы мой босс и каждый, кто находится с вами рядом, он... то есть она... я должен проверить их. Вы же сами говорили, что никому нельзя доверять, так вот Хана, почему за последние два года о ней нет никакой информации? С тех самых пор, как она попала в аварию? Вам не кажется странным, что о ней никто ничего не знает? — не улавливаю последней фразы, потому что цепляюсь за новые факты. Авария? Неожиданно. И если это правда, то результаты рентгена вполне объяснимы, а вот нездоровый интерес Данте к ней — нет.
— Ты зарываешься, не находишь? — я осекаю его, не желая обсуждать жизнь Ханы с по сути с посторонним человеком и объяснять ему то, что эти два года она жила с наркоманом-папашей и была у него за место собачонки, прикованной к кровати. Данте виновато поджимает губы и замолкает. — Бесспорно, твое рвение и преданность заслуживают похвалы, но не лезь куда тебя не просят, иначе я найду более подходящую для этой работы кандидатуру. Ты понял? И больше я не хочу слышать, что ты копаешь под Хану. Она моя. И ее жизнь, от начала и до конца, моя. Так что если ты еще раз сунешь свой нос, я расценю это как личное оскорбление. Делай выводы, Данте, — на этой фразе на террасе появляется Хана, и я улыбаюсь, будто между нами только что произошла дружеская беседа. — Съезди в город, отдохни два дня, только не мелькай нигде и не приведи за собой хвост. В пятницу ты должен быть здесь, — Данте кивает, вставая с кресла и стараясь не смотреть на Хану, а я протягиваю руку закутанной в теплую кофту малышке и почти насильно усаживаю ее на свои колени.