Два дня в тишине и покое, в объятиях малявки, к которой у меня есть несколько вопросов.
Глава 18
Хана смотрит на меня непонимающим взглядом, сидя за столом, на котором стоит включенный ноутбук, и прячет ладони между ног, будто пытаясь от меня закрыться. На улице уже вечер, и я валюсь с ног от усталости — почти двое суток без сна дают о себе знать. Я смотрю на часы, наливая себе кофе, и молча усаживаюсь на стул, стоящий спинкой к столу. Для этого мне приходится расставить ноги и опереться о спинку локтями, а потом впиться в малявку строгим вниманием, от которого она не знает куда себя деть: кусает губы и опускает голову, словно сейчас ее будут отчитывать за плохое поведение.
— Тебе нравится здесь? — начинаю издалека, стараясь сгладить напряжение между нами улыбкой, и наблюдаю за тем, как Хана облизывает чуть припухшие, со смазанным от поцелуев контуром губы. Ее язычок скользит между ними, и я непроизвольно вспоминаю, что он творил со мной всего несколько минут назад, прямо в гостиной, где нас застала взаимная страсть. В который раз за день. Черт, я совершенно вымотан этим марафоном, но при мыслях о том, как мой член погружался в Хану, организм начинает просыпаться. Заливаю неуместное желание глотком кофе и сразу после этого закуриваю сигарету, пока Хана печатает ответ в ноутбуке.
"Очень. Здесь красиво, особенно утром, но есть одно но..." — поворачивает его, чтобы я прочел ответ, а меня от ее недосказанности накрывает: первое, что приходит в голову — это Данте, что если он не только копает под нее? Глупости. Мальчишка не рискнет посягнуть на моё, впрочем, отец тоже так думал, пока не увидел все собственными глазами. Не увидел мать в объятиях другого, человека, следовавшего за ним тенью, как оказалось и за ней тоже.
— Данте? Он напрягает тебя?
"Дело не в нем, а в тебе. Ты далеко, и я скучаю. Когда ты заберешь меня отсюда?"
От ее признаний по венам разливается тепло, и я задумчиво смотрю в ее глаза, большие, красивые, искренние. Малявка привязалась, даже несмотря на то, что я далеко не ангел, и вообще наше знакомство началось не совсем традиционно — я просто застрелил ее папашу. Воистину, пути господни неисповедимы.
— Как только я буду уверен, что тебе рядом со мной ничего не угрожает, я заберу тебя, Хана. Обещаю, а теперь расскажи мне что-нибудь о себе. Например, об аварии. Как это произошло? — эмоции на лице малышки оживают и в глазах проскальзывает секундный, едва уловимый страх, который тут же пропадает под гнетом вспыхнувших гнева и обиды. — Ты живешь в моем доме и спишь в моей постели, разве я не имею права знать о тебе чуть больше, чем просто имя? — получается жестко, но я не могу иначе, недосказанность между нами начинает напрягать, тем более в свете накопанных фактов и подозрительности Данте.
"Я не хочу об этом говорить".
— Почему?
"Потому что мне больно и потому что человек, убивший нашу семью, поплатился за это".
Я бегло прочитываю фразу, и опять возвращаюсь к написанному, задумчиво уставившись в экран и пропуская через себя эмоции малявки. Ей больно, верю, и каждое воспоминание вскрывает раны, но мы должны поговорить об этом, чтобы стать ближе друг к другу. Смотрю в окаменевшее лицо Ханы и прищуриваю глаза, наблюдая за тем, как в ее взгляде появляется что-то чужое и неприятное, граничащее со злостью и жестокостью. Оно мелькает мрачными всполохами, наполняя черный зрачок отталкивающе ненавидящим блеском, который обжигает меня.
На секунду.
Пока Хана не опускает голову, пряча лицо за упавшими на лоб прядями.
— Что ты имеешь в виду под словом "поплатился"? Он сел в тюрьму? — Черта-с-два, Вико, и ты это прекрасно понимаешь. Ее фраза несет в себе совсем другой смысл.
Мотает головой и сжимает кулачки: маленькие, так, что костяшки белеют, а мне отчаянно хочется согреть ее напряженные пальцы. Они у нее всегда холодные.