— Он мертв, я прав? Человек, виновный в аварии, мертв. Тебе от этого легче? Не стесняйся, я не претендую на роль проповедника и прекрасно пойму тебя, если ты скажешь, что от мысли о его смерти испытываешь удовлетворение. Я чувствовал то же самое, когда продырявил череп ублюдка, угрожавшего тебе. Он заслужил смерть так же, как и тот, кто сломал тебе жизнь, и я не имею в виду твоего отца, ведь это не он заложил фундамент твоих страданий.
Плечи Ханы вздрагивают и дыхание становится тяжелым, она поджимает губы, и я отчетливо вижу, как на подбородке скапливаются крупные слезы. Моя девочка плачет, потому что, могу поспорить, я первый кто заговорил с ней на эту тему.
"Я жалею только об одном: что не смогла сказать ему то, как сильно ненавижу его. И его смерть — она была быстрой, слишком быстрой для такого выродка".
Удивленно изгибаю бровь, прочитывая ругательство, и интуитивно ощущаю какую-то недосказанность, словно Хана знает намного больше, чем говорит. Достаю телефон из кармана и, подняв палец вверх, призываю Хану к паузе. Одну секунду, малышка, только напишу Данте тот же самый вопрос, ведь он наверняка вынюхал и это.
— И как он умер?
Сообщения о доставке так и не приходит, а это значит, что у Данте скорее всего нет связи. Интересно, в какую дыру он залез?
"Его застрелили. Так сказал папа. И это все, что я знаю", — сразу обрубая дальнейшие расспросы, поясняет она, и я киваю, полностью удовлетворившись ответом. Что ж, теперь я имею кое-какое представление о ее трагедии, но этого мало, я хочу знать все, начиная с ее детства и заканчивая первым поцелуем.
— Хорошо, Хана, а сейчас расскажи мне о себе, какой ты была, прежде чем тебя сломали? — Какое-то время она смотрит на меня, не двигаясь, даже не моргая, а потом, слабо улыбнувшись и вытерев оставшуюся влагу со скул, начинает печатать, часто-часто перебирая пальцами по клавиатуре и выливая в экран маленькую историю своей жизни.
Мы "разговариваем" до полуночи, пьем крепкий кофе, обмениваемся взглядами, я узнаю много фактов о ней, но не проникаюсь жалостью, не глажу по плечам, успокаивая и зализывая ее боль, не кидаюсь красивыми фразами и не даю никаких гарантий светлого будущего. И не потому что, я не могу обеспечить его Хане, а потому, что я могу до него не дожить. Слишком скользкий путь, понимаешь, малышка? И слишком высокие ставки. Сейчас, сидя напротив исковерканной в момент жизни, я понимаю это как никогда лучше. И самое хреновое из всего этого, что после моей смерти ей опять придется бороться в одиночку. Сбрасываю с себя предательские мысли и хлопаю ладонью по столу.
— Достаточно на сегодня, тебе пора спать, — разминаю затекшие мышцы, а Хана закрывает ноутбук и послушно встает из-за стола, но идет не в сторону лестницы, а, обогнув стол, ко мне. Ее прохладные ладони ложатся на мои плечи, и я блаженно прикрываю глаза, когда она начинает их массажировать. Осторожно и ненавязчиво, не прилагая усилий, порхая по мышцам легкими нажатиями, которые не могут в полной мере избавить от напряжения. У мелкой просто не хватает сил, чтобы добиться нужного эффекта. Улыбаюсь сквозь морок удовольствия и перехватываю тонкое запястье, поднося руку к губам. — Холодные, — целую ее пальчики и тяну Хану вперед, к столу, так, чтобы она уперлась в него ягодицами. — Я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня, малышка. Я хочу посмотреть на тебя, — она густо краснеет, понимая, что я имею в виду, и в наступившей тишине отчетливо слышится участившийся стук ее сердца. Черт, как же мне нравится ее реакция. Всегда искренняя, мгновенная, чувственная. Так вспыхивает порох, когда к нему подносят пламя. Она стыдится своей реакции, но тем не менее не строит из себя недотрогу. Ее губы чуть приоткрываются и соски под футболкой ощутимо заостряются. — Знаешь, что мне нравится в тебе? Ты возбуждаешься от одного лишь предвкушения, — коварно улыбаюсь, а самому становится жарко, и мне приходится расстегнуть рубашку полностью, чтобы хоть немного охладить кожу. — Сними трусики и сядь на стол.
Чуть отодвигаюсь вместе со стулом, пока Хана наклоняется и снимает с себя белье, и впиваюсь в нее горящим взглядом, когда она усаживается на стол, нарочно сводя колени. Это заводит, черт побери, — знание того, что стоит немного развести их и я увижу аккуратную розовую плоть.
— А теперь задери футболку, — член в штанах дергается, упираясь в преграду, и во рту появляется сухость, вынуждающая меня сглотнуть и провести по губам языком.