— Ты сделал то, о чем я тебя просил? — не хочу тратить его время и приступаю к делу, подходя ближе и заглядывая в его потемневшее от времени и от любви к сигаретам лицо. Он поджимает губы, будто вспоминая мою просьбу, и коротко кивает, надевая на переносицу очки и наклоняясь к боковому ящику стола.
— Как же. Хана. Девочка с красивыми глазами. Вот, Вико, если ей это поможет, — он протягивает мне толстый конверт с документами, и в абсолютной тишине раздается бой больших настенных часов, висящих как раз за его спиной. Три часа, а сна ни в одном глазу, слишком сильно хочется докопаться до правды. — Как раз хотел тебе позвонить. Здесь все, что нужно: паспорт, страховка, свидетельство о рождении, водительские права. Все, до чего я мог добраться, стерто, но не стерта память тех, кто был с ней знаком, так что если ты хочешь ее уберечь, перекинь за океан, там шансы встретиться с прошлым снизятся до нуля. Она дорога тебе? — спрашивает он, пока я вскрываю конверт и мельком просматриваю документы.
Пальцы, перелистывающие бумаги, неловко застывают.
Дорога ли?
Вопрос в другом: дороже ли семьи?
— Ясно. Девочка и так настрадалась, так что не обижай ее, Вико, не будь таким же жестоким, как твой оте-ц, — последняя буква с надрывом, с нескрываемой болью, и Доминико замолкает, понимая, что вступил на запретную территорию. Всего на секунду наполненное равнодушной усталостью лицо искажается тоской, а потом он вновь возвращается к привычному состоянию безразличия. Я не комментирую его слова, не зацикливаюсь на фразе про отца, но не могу не узнать хоть что-то из того, что он мог стереть.
— Послушай, Доминико, ты не нашел ничего подозрительного в ее истории?
Он опускает глаза, давая себе время подумать, а потом пожимает плечами, по-старчески выпячивая нижнюю губу вперед.
— Нет, Вико, я только подумал, что ты, видимо, подбираешь женщин под себя, — улыбается, кидаясь намеками, а я нихрена не понимаю, потому что не вижу между мной и Ханой ничего общего.
— Что ты имеешь в виду?
— Первая по спортивной стрельбе в школе. Настоящий профессионал, — Доминико демонстративно смотрит на часы, и я с трудом протягиваю ему руку, чтобы поблагодарить за работу и отдать чек. В горле застывает выдох и я не говорю ни слова, просто кивая и натягивая губы в полу-улыбке.
Твою мать, Хана, слишком много совпадений, не находишь?
— Видимо, под себя. Спокойной ночи, — ухожу из дома Бартоле с неприятной тяжестью в груди и ныряю в темный салон автомобиля, встретившиМ меня запахом дорогой кожи. Закрываю глаза, откидывая голову на подголовник, и стараюсь расслабиться, остыть, чтобы подойти к делу с холодным разумом. Но, блядь, как? если уже и так все ясно. Пять секунд, вдох-выдох, принятое решение, дорога обратно и бессонные сутки.
Разочарование, от которого хочется напиться.
А ведь мы были бы неплохой парой, малышка...
Глава 20
Я выпиваю вторую чашку кофе, на миг закрываю глаза и разминаю затекшую шею, ощущая дикую усталость и что-то похожее на совершенную пустоту. По дороге назад я успел многое обдумать, сопоставить детали, выловить совпадения, сотни раз оправдать Хану и доказать обратное. Я успел сгореть в пламени злости и вновь воскреснуть, только для того, чтобы вернуться в Гаррисон и вытянуть из малышки признание, пусть даже при помощи боли. Я умею причинять боль, поверь, мелкая, и мне не составит труда "развязать тебе язык". Кто знает, может, моя терапия поможет больше, чем приемы профессионала?
— Что-то еще? — нехотя открываю глаза и устало улыбаюсь. Стоящая передо мной девушка-официантка из кожи вон лезет, чтобы произвести на меня впечатление, могу поспорить, когда она подходила к столику первый раз, ее вырез был не настолько глубоким, сейчас же, будто случайно расстегнувшаяся пуговица позволяет увидеть темное кружево белья, прикрывающее белоснежную полупрозрачную кожу. Рефлекторно зависаю взглядом в вырезе, когда она нагибается, чтобы забрать пустую посуду, и замечаю ее не менее заинтересованный взгляд на мои руки, испещренные татуировками-символами. — Классные татушки, — уже по-дружески замечает она, и я, выкладывая на стол деньги, дружелюбно киваю. — Что они означают?
— Семья. Всегда и навеки, — говорю это будто себе, повторяя как мантру, готовясь к тому, что через несколько часов мне придется вырвать из собственного сердца кусок мяса. Выбросить его прочь, в темные воды Гудзона, вместе с телом Ханы, которая замахнулась на святое. Никто не может убивать членов семьи безнаказанно и я не смогу сделать исключение даже во имя своей привязанности. Блядь, я не могу подмочить свою репутацию, понимаешь? — Понимаешь?