— Вы мне?
— Нет-нет. Спасибо за кофе, — скатываю рукава рубашки и привожу себя в порядок. Сейчас семь утра, на улице ни намека на солнце, и черные свинцовые тучи нависают над самой землей, будто желая сожрать ее своей мрачностью. Мне осталось около ста миль, и я, движимый желанием покончить с ложью Ханы, преодолеваю их за рекордно короткое время. Осталось чуть-чуть, несколько ступенек, шагов, кубометров тишины, заполнивших дом, еще не поддавшийся натиску нового дня. Ни аппетитных запахов, ни голосов, ни единого признака того, что живущие здесь люди поднялись со своих постелей. Я замираю посреди гостиной, вслушиваясь в утробу особняка, и бесшумно крадусь на кухню, где ошарашенно замираю и медленно, не издавая ни шороха, достаю пистолет.
Скинутая на пол посуда и перевернутый стол; стулья, лежащие у стены вверх ножками, и вмятины, которые они оставили на идеальной поверхности; осколки стекла, капли крови, рассыпанные у раковины ножи — все указывает на то, что здесь была борьба. Я цепко изучаю детали, осматриваюсь вокруг и быстрым шагом иду наверх, туда, куда ведут меня кровавые следы, они остались на перилах лестницы и, если приглядеться, почти на каждой ступеньке. Темный ковролин поглотил бордовые пятна и там, где капала кровь, остался более насыщенный вычурный рисунок.
Я с замиранием сердца следую за ним и, морщусь словно от боли, открывая дверь в нашу с Ханой спальню.
Данте.
Он сидит на полу, оперевшись спиной о кровать и широко раскинув ноги. Его голова склонена к груди и окровавленная рука безвольной плетью упала вдоль тела. Хлопковая серая футболка на животе вся пропитана кровью, и лужа запекшейся темной массы расползлась вокруг него, указывая на причину смерти — его прирезали как свинью. Данте, преданный до мозга костей, оказался слабее какой-то девчонки.
— Хана!.. — я кричу что есть мочи, гортанно, хрипло, и яростно осматриваю комнату, заглядывая в ванную и шкафы, со злостью переворачивая кровать и отправляя бедного Данте на пол. Я метаюсь по дому, будто еще надеясь найти ее и прекрасно понимая, что ее здесь нет, и не потому, что с ней что-то случилось, а потому что она сбежала, перед этим убив Данте и забрав деньги из его кошелька. Я молюсь богу, чтобы его пистолет оказался в его комнате, но, перерыв каждый угол, прихожу к выводу, что она забрала и его, а значит, он ей для чего-то нужен.
Для чего только...
Усталость накрывает внезапно, словно произошедшие события выпивают последние силы, и я, осмотрев каждый дюйм дома, опускаюсь на диван, просто закидывая голову на спинку и вглядываясь в почему-то качающийся потолок. Внутри меня столько ненависти и злости, что я не могу сосредоточиться, мысли скачут от одного к другому, путаются, и перед глазами встает то невинное лицо малышки с огромными глазами, то безжизненное Данте. И выводы напрашиваются сами собой: она догадалась о том, что я все понял, догадалась и решила не ждать моего возвращения. Мне нужно было не показывать вида, но, черт побери, я не такой хороший актер как эта сука!
Раздавшийся в тишине звонок дезориентирует, я не сразу нахожу, в каком кармане лежит телефон. Твою мать, Нитон, ты последний человек, с которым я сейчас хочу разговаривать.
— Да.
— Доброе утро, Вико, — голос немного взволнован и, кажется, он намеренно выдерживает паузу, чтобы прощупать мое настроение через мили между нами. И если внутри меня клокочет ярость, то голос остается все таким же спокойным:
— Доброе, что-то случилось?
— Нет, с чего ты взял. Ты дома?
— Послушай, если у тебя что-то срочное, выкладывай, потому что у меня мало времени, — чиркаю зажигалкой и делаю глубокую затяжку, на секунду задерживая дым внутри, а потом с удовольствием выпуская его вверх и отравляя и без того отравленный смертью воздух табачным ядом. Это хоть ненадолго помогает мне успокоиться, взять эмоции под контроль и не сорваться на брата, так не вовремя позвонившего.
Марцио, Данте, семья, Хана, теперь определенно точно подписавшая себе приговор.
— Да, конечно, Вико, просто хотел тебе напомнить: сегодня день рождение моей Лучианы, и она будет рада тебя видеть. Ужин в семь, никого лишнего. Ты приедешь?
Приеду ли я? Да я блядь не знаю, доживу ли до вечера, учитывая происходящие вокруг события.
— Я помню, Нитон, и постараюсь приехать.
— Хорошо, брат. А твоя девочка? Хана. Она с тобой? — чертыхаюсь, когда пепел с тлеющей сигареты падает на рукав и, не совсем поняв суть вопроса, отвечаю: