— Лу права, ни слова о работе. Извини меня, Вико, я слишком резок, — он превращается в радушного хозяина, но мое настроение портится совершенно, я через силу улыбаюсь, слушая треп Лучианы, и думаю о том, что Нитон слишком много себе позволяет.
Он сомневается во мне и более того, говорит это открыто. Не спорю, моя симпатия привела меня к проблемам, и Хана выставила меня полным дураком, за что конечно же поплатится, но это не повод идти в открытое противостояние и тыкать меня лицом в промах.
Блядь, я знаю, что я облажался, но я это исправлю.
Настойчивая вибрация телефона не дает донести вилку до рта, и я чертыхаюсь, вытягиваясь на стуле и доставая его из кармана брюк. Нажимаю на кнопку вызова и, смотря прямо перед собой, слушаю отчет Тони:
— Мы засекли ее. Представляешь, эта дура вернулась в Нью-Йорк. На автобусном рейсе из Челси. Затем пересела на В-15 и доехала до Бруклина. Ее ведет Джио, сейчас они на Беверли-роуд в такси с номерным знаком 176 SBV, движутся в сторону Флентбуш-авеню.
— Ты уверен?
— Более чем. Ее мордашка попала в камеру на стоянке, когда она выходила из автобуса. Вико, сложно в это поверить, но она идет прямиком к нам в лапы. Что прикажешь?
— Ты знаешь, куда ее везти, только без лишнего шума, — говорю коротко и от предвкушения, сковавшего сердце, перестаю дышать. За столом воцаряется молчание, когда я отвожу телефон от уха, и Лучиана, до этого улыбающаяся и смешливая, затихает, настороженно смотря то на меня, то на мужа. — Простите, но мне нужно уйти. Спасибо, Лу, все было очень вкусно, — сжимаю телефон в руке до треска и чувствую, как жжет правую ладонь — снять его может только холод металла и дыхание смерти. Я неторопливо встаю, также неторопливо складываю салфетку и кладу ее на стол, задвигаю стул. Нитон не говорит ни слова, наверняка по моему разговору поняв, в чем дело, и провожает меня внимательным взглядом, будто еще надеясь, что я попрошу его о помощи, той самой, что он предлагал в начале вечера.
Поверь, брат, убивать не сложно, особенно когда предают.
Сорок минут дороги кажутся настоящей вечностью, я ныряю между едущими машинами, дерзко их подсекая и выслушивая возмущенные сигналы. Беспрерывно курю и, обдуваемый ветром из приоткрытого окна, пропитываюсь еще большей ненавистью, словно предстоящая встреча накалила чувства, обострила эмоции. Я вспоминаю наши с малышкой отношения и не могу поверить, что буквально через несколько минут я поставлю в них жирную точку: кровавую, страшную. Что в последний раз посмотрю ей в глаза и рассеку белоснежный лоб уродливо опаленной дырой. Если стрелять в упор, можно поймать ее последний взгляд — то самое мгновение перед смертью, пока человеческий мозг еще жив. Обычно такой взгляд до предела заполнен эмоциями, но уже через несколько секунд он стекленеет, угасает и превращается в отражение смерти. В нем не остается ничего родного, теплого, чужой и пустой он является точкой невозврата — это прощание. Навсегда.
Впереди маячит высокий забор заброшенной церкви, по бумагам принадлежащей муниципалитету, а фактически мне. Я выкупил ее вовсе не для того, чтобы восстановить в ней службы, а для того, чтобы решать некоторые проблемы тихо и без свидетелей. Ни один полицейский или федеральный маршалл не может сунуть в нее свой нос без разрешения судьи, а для того, чтобы это разрешение появилось, нужны веские доказательства, которых у них конечно же нет. Все чисто и аккуратно, если не считать того, что подвал в ней не раз бетонировался, чтобы скрыть следы преступлений, пока кое-кто из моих ребят не догадался стелить обыкновенную клеенку.
Так кровь не остается на полу и стенах.
Так пропадают люди, не оставляющие после себя никаких следов.
Точно так же исчезнет Хана, моя маленькая бездушная тварь.
Я приезжаю не первый и, заметив припаркованную машину Тони, тороплюсь утолить голод: кинуть ненасытным монстрам внутри первые капли крови. Я захожу в церковь, попадая под свод высоких потолков, и, под гулкий звук своих шагов, прохожу по коридору между установленными скамьями, многие из которых лишены сидений, надломлены и покрыты пылью. Я вижу полоску света под дверью, ведущей в подвал, и иду на нее как бык на красную тряпку, то сжимая, то разжимая кулаки.
Я представляю сейчас лицо убитого Марцио и поникшую голову Данте.