Я вспоминаю объятия малышки и ее живой игривый взгляд. Я ненавижу ее так же сильно, как когда-то ненавидел мать, с легкостью отказавшейся от меня. И ради кого? Любовника, который впоследствии, после ее смерти, забрал у меня отца. А у нас есть что-то общее, малышка, ведь в моей истории тоже есть человек, разрушивший мою семью. И представляешь, я его убил, но в отличие от тебя не понес за это наказание. И не понесу. Потому что сильнее обстоятельств.
— Доброго вечера, — я говорю это всем присутствующим, но смотрю только на нее. Она стоит на коленях, у стены, с опущенной головой и текущей из носа струйкой крови. Маленькая, дрожащая и сжатая. При звуках моего голоса она поднимает лицо и я удивляюсь тому, как она изменилась за это время. Острые скулы и впалые щеки, болезненная бледность и глубокие тени под глазами. Разбитая губа, нос и вспухающий на лбу синяк указывает на то, что мои ребята неплохо постарались, прежде чем отдали ее в мои руки. Она поджимает губы, и я отчетливо вижу, как красивые глаза наливаются болью, отчаянной тоской и безысходностью, словно перед ней стоит сама смерть, пришедшая по ее душу.
Тут она права, конечно.
— Сама ударилась? Я же говорил не трогать ее, пока не разрешу, — показываю пальцем на нее, и Тони нервно дергает головой, кидая на нее полный презрения взгляд. Твою мать, Тони, ты еще успеешь наиграться, но позволь мне снять все самое вкусное. Я отдам ее тебе, может быть, еще даже живой.
— Прости, не смог удержаться. Она же убила Данте.
— Вы свободны, расслабьтесь немного, потом поможете мне с телом, — я неторопливо снимаю пальто, с удовольствием разминая плечи и ощущая скользнувший по спине холод. Церковь еще не отключена от отопления, но сырость подвального помещения оседает на коже неприятной прохладой. Тони мнется, словно желая остаться и поймать каждое страдание малявки, но мой предупреждающий взгляд не оставляет ему выбора. Я сам, слышишь? Сам, от начала и до конца, от первого стона и до последнего. Он и Джио нехотя уходят, а я подхожу к Хане, и, вкладывая всю ненависть в голос, приказываю ей поднять голову.
Замахиваюсь.
От сильного удара она заваливается набок, лежит так несколько секунд, не двигаясь, сжимая окровавленные пальцы и пытаясь удержаться в сознании. Ее длинные ресницы трепещут и губы с выступившей на них кровью приоткрываются от рваного всхлипа. Моя рука пылает от сильного удара, и я пару раз встряхиваю ей, после чего хватаю малышку за волосы и помогаю принять прежнее положение.
Всего на миг наши взгляды пересекаются и где-то на самом дне своего сердца я ощущаю ее боль.
Блядь, Хана, а ты не думаешь, что мне тоже больно?! Больно оттого, что ты сделала с нами.
— Не думал, что ты настолько гнилая, — я разворачиваюсь, беру стул и ставлю его напротив, как ни в чем не бывало закуриваю сигарету и сажусь на него в небрежной позе. У нас так много времени, малышка, что я успею разобрать тебя по крупицам. — Ты великолепная актриса, Хана, жаль, что ты использовала свой талант не по назначению. Сейчас ты ответишь на несколько вопросов, и если мне понравятся ответы, то тебе не будет больно, обещаю. И еще, если ты католичка, то имеешь полное право исповедаться перед смертью. Мы же не варвары, чтобы не дать человеку возможность уйти к богу с чистой душой, — вежливо улыбаюсь, будто между нами идет светская беседа, и демонстративно достаю пистолет, от которого она дергается назад. — Осталось только решить, как ты будешь отвечать, — прощупываю карманы в поисках ручки и уже собираясь встать, как в оглушительной тишине раздается ЁЁ голос: тихий, ломающийся, но настоящий:
— Прости меня, — она всхлипывает, а я ошарашенно застываю, все еще не веря собственным ушам. И пока я сижу переваривая услышанное, Хана мотает головой, все повторяя свое "прости" и в очередной раз доказывая, что наше знакомство началось с обмана. Я рычу сквозь зубы от злости, понимая каким идиотом был, пригрев на груди змею, и с силой кидаю стул в стену, практически над ее макушкой, отчего она прикрывает голову руками и громко, задыхаясь, всхлипывает.
Боится до чертиков и правильно делает.
Потому что я достигаю ее за пару шагов и, схватив за плечи, с силой бью о стену, отчего она ударяется затылком и затихает в моих руках, смотря на меня затуманенным взглядом. Там, на стене, остается кровавое пятно, ее шепот становится бессвязным, непонятным, и она, находясь в полубессознательном состоянии, виснет в моих объятиях.
Маленькая, беззащитная, лживая.
Девочка моя.
Сука.
Отхожу от нее, лишаю поддержки, и Хана оседает на пол, размазывая кровь волосами и проводя по стене алый след.