Холодная вода приводит ее в чувство, она судорожно вздыхает и, отталкиваясь ногами, корчась от боли, поджимает их к груди. Смотрит на меня обезумевшими от страха глазами, а я прижимаю палец к губам, не давая сказать ей ни слова без моего разрешения.
— Ты убила Данте...
— Да.
— И Марцио.
— Нет.
— Хватит врать! — я кричу так остервенело громко, что она закрывает уши руками и до этого сдерживаемые рыдания выливаются наружу, тонут в моей ярости, оплетают меня агонией. Господи, Хана, зачем ты это сделала? Глупая маленькая дура. Ты затеяла игры не с тем, не с теми. Ты влипла, понимаешь? И ни одна месть не стоит того, чтобы во имя ее отдавать жизнь, ведь после этого она обесценивается, становится никому не нужной. Делаю глубокий вдох, чтобы хоть немного успокоиться, и выдерживаю паузу. Нельзя позволять эмоциям брать верх, иначе я ничего не добьюсь, не узнаю самого главного: был ли у нее сообщник. Это единственное, что имеет значение, потому что если моя теория не подтвердиться, могут погибнуть невинные люди. — Я даю тебе пять минут, чтобы рассказать все: начиная с того момента, как ты появилась в моем клубе. Я помогу тебе вспомнить. Ты узнала его? Марцио Карбоне? И решила убить его, так?
Хмурится, будто не понимая, о ком я, а меня это дико бесит, как и искренность, с которой она на меня смотрит.
— Я не убивала его, я не знаю, кто это. Не знаююю, — тянет, плача, вытирая крупные слезы и размазывая кровь по всему лицу, распухшему от побоев.
— Не знаешь, серьезно? — изгибаю брови в наигранном удивлении, и демонстративно взвожу затвор. Я знаю, какие места на теле можно прострелить и при этом не убить человека. Я знаю, что боль от огнестрела развязывает язык похлеще огня и кислоты. Я знаю, что Хана не вынесет много, поэтому у меня мало вариантов и мне нужно успеть выведать правду до того момента, как она умрет от болевого шока. — И тем не менее ты прекрасно знала, как он умер, знала, что его пристрелили, потому что сделала это сама. Простой признайся.
— Я не убивала его, господи, я не виновата в его смерти. О том, что его застрелили, ты сказал мне сам, в ту ночь, когда ты поцеловал меня, помнишь? Пожалуйстааа, — плачет, горько, по самому сердцу, я мне сложно поверить ее словам, когда вокруг столько лжи. Я поднимаю пистолет, целясь в ее ступню, и она, глупая, прикрывает ее ладошкой, словно это поможет уберечь ее от пули. — Я виновата только в том, что согласилась на его условия. Согласилась убить тебя.
Палец застывает над курком и я вглядываюсь в блестящие от слез глаза, в которых читается мольба, надежда, чистая, прозрачная, и от нее, как от острого лезвия, остаются рубцы на коже.
— На его условия? Кто он?
— Викооо! — кричит и крик этот тонет в собственной боли, когда что-то горячее и жалящее вонзается в плечо, рушит мышцы и вынуждает меня разжать ослабшие вдруг пальцы. Пистолет нелепо падает к моим ногам и я не успеваю обернуться, как тяжелый удар обрушивается на мою голову и откидывает в сторону, так далеко от Ханы, что ее лицо смазывается, превращаясь в зияющую черную воронку. Кровь заливает глаза и я с трудом приподнимаюсь на локте, чтобы увидеть, что за трус посмел напасть на меня сзади.
Ну конечно, кто же еще.
Глава 22
— Все-таки проболталась. Никогда нельзя доверять бабам, и это первое правило, Вико, — он тяжело дышит и выпускает из рук окровавленный кусок трубы, который, издавая четкий металлический звук, откатывается в сторону Ханы. Она еще больше сжимается и отползает от него дальше, а я подтягиваюсь выше и, упираясь о стену спиной, прижимаю ладонь к плечу, сквозная рана в котором, заливает грудь кровью. — Ты только посмотри на себя, — ухмыляется, протирая платком выступивший на лбу пот и тыкая в меня пистолетом. — Жалко выглядишь. Так и знал, что ты на нее клюнешь, ты всегда любил девок, и эта... — он показывает на Хану, смотрящую на него с нескрываемым страхом, и плюет ей под ноги, тут же вытирая рот тыльной стороной ладони. — ..Не стала исключением. Знаешь, что больше всего меня бесит, Вико? Что он выбрал тебя в свои любимцы, хотя, пока ты был беззубым щенком и развлекался стрелялками, я вел все его дела в Неаполе. Он доверял мне, и я искренне верил, что однажды стану его правой рукой.
— Как-то ты не сильно молился, раз сеньор Тотти решил тебя продинамить, — ухмыляюсь, а у самого внутри все рушится. Одно дело предательство женщины, другое — семьи.
— Дерзишь? Разрешаю. Как тебе девка? Хороша? — он не ждет ответа и продолжает, раздражая меня своим поведением. Как же меняются люди, когда в их руках появляется преимущество. — Ты выгнал ее, а я подобрал, как чувствовал, что ты от нее не откажешься.